— Папа́ был очень сконфужен... И добродушно сердился на то, что постепенно я делалась во Франции более известной, чем он сам. — Ксения Александровна победно взглянула на гостя. — Ленты с моим участием имели успех. «Дьявол в сердце», «Тайна жёлтой комнаты», «Духи дамы в чёрном», «Последняя ночь»... Однажды шофёр такси услышал, как папа назвали по фамилии. «Вы не отец ли знаменитой...» — спросил шофёр. И сказал моё имя. Дома папа́ сокрушённо повторял: «До чего я дожил! Стал всего лишь отцом «знаменитой дочери»!»
— Он вас очень любил, — мрачно заметил Ситников и спрятал в боковой карман пиджака девственно чистый блокнот.
— Конечно! Несчастный папа́!.. Помню, я шла домой, к родителям, и вдруг услышала весёлый смех двух девушек: «Смотри, какой смешной старичок на той стороне улицы боится перейти дорогу!» Папа уже так плохо видел... И, кроме того, был подшофе... Мне было неловко подойти к нему сразу, и я подождала, пока девушки уйдут...
«Неужели ты так и не поняла,
— Простите меня, Ксения Александровна. Но всё-таки, отчего вы не вернулись с Александром Ивановичем на родину? Тогда, в тридцатых?..
— О! На это не сразу ответишь... — Ксения Александровна встала и с нервным артистизмом заходила по комнате. — Вы очень молоды и не можете знать той жизни. И вы не представляете, как мы с мамой всего боялись. Когда бежали от большевиков, из России, знаете, мама спала, не раздеваясь, до самого Берлина. Ну, а потом...
— Что же? — прокурорским тоном вопросил Ситников.
— Я только что подписала тогда прекрасный контракт с
— Но вы по-прежнему актриса! Вам же создали здесь все условия, — несколько казённо укорил её Ситников.
Ксения Александровна с сожалением посмотрела на него.
— Да, я играю, — устало согласилась она. — Всё больше пожилых иностранок или комических старух. Нет, лучшие годы остались
Ксения Александровна колдовала в кухне, а Ситников с жадностью разглядывал старенький семейный альбом с самыми неожиданными фотографиями беспокойного писателя: гладящего гигантского сенбернара; одетого в купальное трико, в плавательном бассейне; в водолазном скафандре: после охоты, поставившего ногу на сражённого вепря; в корзине воздушного шара; под мышкой у чемпиона мира по французской борьбе, который другой рукой держал в воздухе толстого петербургского комика; в кабине «фармана»; опиравшегося на эфес шашки, в офицерской папахе и шинели, в пору германской войны, восседающего на бочонке, с поднятым стаканом доброго массандровского вина и, конечно, с Ксенией Александровной, тогда ещё маленькой
Уже угас за окном короткий зимний день, на город навалился вечер, январская чернильная морока, а Ситников в кресле всё листал альбом, вглядываясь в скуластое, с мягким, сломанным в боксе носом и короткой бородкой лицо своего кумира. Он даже не заметил, как вошла Ксения Александровна с дымящейся фаянсовой миской.
— У этого супа есть своя особенность! — с приятной важностью сообщила она, — Его едят с луковым пирогом. И всё должно быть очень горячее.
На столе появился круглый плоский пирог, затем оплетённая бутыль «Гамзы», уже опорожнённая на две трети. Ксения Александровна, несколько смущаясь, поставила ещё четвертинку «Московской».
— Ну-с, пожалуйте к столу...
Тут что-то щёлкнуло, дверь из коридора приотворилась, и в комнату, точно чертенята, влетели и завертелись, запрыгали кошки всех мастей, возрастов и оттенков. Они забегали по тахте, по лавкам, по столу, и казалось, что их было не семь, а по крайней мере семьдесят.
— Надин! Эмма! Сюзи! Прочь! — хлопала в ладоши дочь писателя, пытаясь укротить буйную свою челядь.
И только затем появился необычайной величины трёхцветный лупоглазый кот. Он молча злобно пошёл прямо на Ситникова, остановился перед ним и вдруг, высоко подпрыгнув на месте, хрипло и гадко взревел, точно карликовый лев.
— Не пугайтесь его! — просительно сказала Ксения Александровна. — Пусть он вас понюхает...
Нерон, продолжая злобно глядеть на Ситникова, прыгнул к нему на колени и стал водить вздрагивающим мокрым носом.
— Он чувствует у вас... Живое... — Дочь писателя заискивающе попросила: — Нероша, иди, мой друг, на место...
