Он не знал, куда девать время, так нестерпимо медленно тянувшееся, и придумал для себя, что теперь совершенно необходимо вырыть из грядок оставшуюся морковь. Это было весело! Корни разрослись и крепко сидели в сухой земле. Уцепившись пальцами за головку, Куприн тянул толстый клубень и не мог вытащить — не было сил. А как жахнет близкий пушечный выстрел и звякнут стёкла, поневоле крякнешь и выдернешь крупную красную морковину. Точно под музыку!
Не сиделось десятилетней Аксинье. Длинноногая, сероглазая, заражённая общим сжатым волнением, она с упоением помогала отцу, бегая с игрушечным ведром из огорода на чердак и обратно. Время от времени её перехватывала Елизавета Морицовна и тащила в дом, где уже успела забаррикадировать окна тюфяками, коврами и подушками. Но при первой возможности девочка старалась улизнуть опять к отцу. И так они играли до самого вечера.
Белые молчали, потому что не хотели обнаружить себя. Их разведка выяснила, что путь на Гатчину заслонён слабо. А кроме того, Северо-Западная армия предпочитала опасные ночные операции дневным. Она выжидала сумерек.
И вот незаметно погустел воздух, потемнело небо. Глаз перестал отличать цвет моркови от цвета земли. Усталые пушки замолкли, наступила тревожная тишина. Куприны сидели в столовой и при свете стеаринового огарка рассматривали от нечего делать рисунки в словаре Брокгауза и Ефрона. Аксинья в волнении вскочила с дивана:
— Папа! Мама! Пожар!
Горел гатчинский совдеп, большое старое прекрасное здание с колоннами, над которыми раньше много лет развевался штандарт и где из года в год жили потомственно командиры синих кирасир. Куприн понял, что красные окончательно покинули Гатчину.
Внезапно Аксинья расплакалась — не выдержали нервы, взбудораженные необычным днём и никогда не виданным жутким зрелищем ночного пожара. Она всё уверяла родителей, что сгорит весь дом и вся Гатчина и они вместе с ней.
Насилу её уложили спать, но и во сне она ещё долго всхлипывала, точно жаловалась невидимому родителям кому-то очень взрослому.
Утро выдалось необыкновенным.
«Кто из русских не помнит того волшебного, волнующего чувства, какое испытываешь, увидев утром в окошке первый снег, выпавший за ночь!..— думал Куприн, выходя из своего зелёного домика,— Описать это впечатление в прозе невозможно. А в стихах это сделал с несравненной простотой и красотой Пушкин».
Первый снег! Куприна охватило чувство простора, чистоты, свежести и радости. Был вроде бы обыкновенный солнечный, прохладный осенний день. Но душа играла и видела всё по-своему.
Откуда-то — и не понятно откуда! — взялась толстая, краснощёкая, говорливая баба.
— Идите, идите,— затараторила она, оживлённо размахивая руками.— Ничего не бойтесь. Пришли, поскидали большевиков и никого не трогают!
— Так кто пришёл, милая? — изумился Куприн.
— А шведы пришли, батюшка, шведы, и всё так чинно, мирно, благородно, по-хорошему. Шведы, батюшка...
— Откуда же вы узнали, что шведы?
— А как же не узнать? В кожаных куртках все и в железных шапках... Большевистские объявления со стен сдирают. И так ругаются, так-то ругаются на большевиков...
— По-шведски ругаются?
— Какое по-шведски! Прямо по-русски, по-матерну, да так, что на ногах не устоишь. Так- то, да разэтак, да этак-то!..
И посыпала, как горохом, самым крутым и крупным сквернословием, каким отличались волжские грузчики и черноморские боцманы. Уж очень в задор вошла, видно, умилённая баба.
— Говорю вам, шведы!..
Куприн двинулся дальше. И впрямь, на правом углу Елизаветинской и Баговутовской, около низенького зелёного, точно игрушечного пулемёта, широко расставив ноги, в кожаной куртке и с французским шлемом на голове торчал чистокровный «швед» Псковской губернии. Был он большой, свежий, плотный, уверенный в себе, грудастый. Его широко расставленные зоркие глаза искрились умом и лукавой улыбкой.
Увидев Куприна, он весело мотнул головой и крикнул:
— Папаша! Вам бы записаться в армию...
— Затем и иду,— ответил тот.— Это где делается?
— А вона. Где каланча. Да поглядите, сзади вас афишка.
Куприн обернулся. На стене был приклеено белое печатное объявление. Он прочитал, что жителям рекомендуется сдать имеющееся оружие коменданту города в помещении полиции. Бывшим офицерам предлагается явиться туда же для регистрации.
— Ладно! — сказал Куприн. И не утерпел, чтобы не поточить язык: — А вы сами псковские будете?
— Мы-то? Псковские.
— Скобари, значит?
— Это самое. Так нас иногда дражнят...
Всё просторное крыльцо дома полиции и значительная часть площади были заполнены сплошной толпой. Стало немного досадно: не избежать долгого ожидания в очереди. А терпения в этот день у Куприна совсем не было в запасе.
Но он не ждал и трёх минут. В дверях показался расторопный небольшого роста юноша, ловко обтянутый военно-походной формой и ремнями светлой кожи.
— Нет ли здесь господина Куприна? — крикнул он громко.
— Я!..
— Будьте добры, пожалуйста, за мною...
