В сорок третьем, когда хутор заняли немцы, ребятам было по тринадцать-четырнадцать лет. Сразу нарушилась привычная жизнь хутора. По вечерам уже не собирались с «хромкой» на выгоне. В доме механика Суковатова теперь не выставляли радиоприемник для прослушивания сводок Совинформбюро. Ребятишки не ходили оравой на речку. Дверь, обитая жестью, и пудовый замок на сельповском магазине, до самой крыши заваленном пустыми ящиками и бочками из-под хамсы, зацвели свежей ржавчиной, во дворе было сиротливо и пусто. В маленькой деревянной школе под столетними липами поселились немцы. Оттуда днем и ночью доносился клекот чужого языка, резкий, жестяной смех. Запахи кожи, машинного масла, немытых котлов были тоже чужие, тошнотворные.
По хутору носились мотоциклисты, поднимая тяжелую, непроглядную пыль. Часто слышались выстрелы — стреляли кур, цесарок, палили в собак и кошек.
Расстреляли бывшего учителя, коммуниста, семидесятилетнего Ивана Ивановича Земляного. По спискам, составленным полицаем Рогожей, несколько человек отправили в Германию. Избили до полусмерти, а потом повесили двух подростков за кражу автомата и нескольких ручных гранат.
Дарья жила вдвоем с пятидесятилетней матерью Марией Аверьяновной. Отец и старший брат Алексей погибли в первый год войны в Белоруссии. Из хозяйства была одна корова Милка; молоком и кормились, не голодали, пока не появился квартирант — высокий светловолосый и мрачный баварец. Из солдат он был старший, его почтительно называли «герр штурманн». Дураковатый и медлительный, с круглыми голубыми глазами, он в первый же день до мелочей ревизовал хозяйство. Главным интересом была корова. Сунув Марии Аверьяновне медную двухлитровую кружку, он жестами объяснил, что утром, в обед и вечером, сразу после дойки, нужно приносить молоко ему в комнату. Оскалился, выставив крупные белые зубы:
— Карашо, матка! Зер гут!
И пошел, лениво почесывая зад, в комнату, где стояла накрытая кружевным покрывалом двуспальная кровать, сел, свесив ноги, и резво заиграл на губной гармошке.
Иногда молоко приносила Дарья. Осторожно и боязливо приблизившись, она ставила кружку на самый краешек стола и на цыпочках выскакивала с холодным ужасом в глазах.
Мать затаенно-угрожающе посмеивалась:
— Хочь бы захлебнулся, проклятый. Все, чисто бычок, высасывает.
Однажды баварец ласково, жестами приказал Дарье подождать. Она присела и молча и настороженно глядела, как немец пил молоко, роняя густые белые капли на крашеный пол, как двигался его острый выбритый кадык. Оторвался, тяжело дыша, по-собачьи помотал головой, улыбнулся:
— Карашо!
Долго и внимательно смотрел на Дарью круглыми глазами, облизывая губы, что-то соображая. Потом достал из тумбочки плитку шоколада, протянул заискивающе. А когда Дарья, ни жива ни мертва, встала и шоколад упал на пол, немец, перегнувшись, подхватил девочку на руки и бросил на кровать. Большое жаркое тело навалилось плотно, невыносимо. От ужаса она захлебнулась, потеряла голос. А баварец нервно, торопясь, рвал на ней платьице, царапая грудь, ноги…
Просверливая жаркую тишину, жутко резанул стенящий детский крик. И тотчас задушенно умолк, а через секунду вскинулся еще и еще…
Мария Аверьяновна орлицей влетела в комнату и молча вкогтилась в патлатый затылок баварца; обезумев от ярости, колотила белобрысую голову о железный гребень кровати. Немец свалился на пол и, катаясь, взвывая от боли, пытался освободиться от мертвой хватки задубевших материнских рук. Ему удалось-таки доползти, дотянуться до тумбочки, на углу которой висел ремень с кобурой. Прыгающими пальцами он выхватил браунинг и в упор расстрелял всю обойму…
В сорок девятом вернулись из армии Андрей Найденов и Петр Коренной. В отглаженных, ладно подогнанных гимнастерках, в сияющих кирзовых сапогах, чисто выбритые, подстриженные, мускулистые, они ходили по хутору, вызывая щемящую зависть и восхищение ребятишек и затаенные взгляды девчат. Они были герои, желанные гости в любом доме.
Скоро в хуторе стали поговаривать о женитьбе Андрея Найденова на Дарье Фоминой. Они сидели вдвоем, уже не таясь, на всех вечеринках, даже на колхозных собраниях. Дарья, как налитое августовское яблоко, румяная, с ямочками на снежно-свежих щеках, с огнистым блеском в глубоких темных глазах, словно боясь отстать от жениха, клонилась, никла к нему на плечо, ластилась, дрожа от внутреннего счастливого смеха. Андрей рядом с ней был грубоват, скован, чрезмерно выпячивал грудь, сбивался с ноги и по-девичьи смущался.
Когда дело уже шло к свадьбе, все неожиданно разладилось. Невеста, опухшая от слез, не выходила из дому; жених угрюмо отмалчивался, обиженно сопел, а когда чересчур настойчиво пытались узнать причину, он, выкатив глаза, грохал каменным кулаком по столу:
— Не ввашше дело!!
Через год он женился на тихой, маленькой, с лицом великомученицы семнадцатилетней Шурочке Зоренко.
Дарья после смерти матери осталась одна. Она все реже ходила с подругами на выгон, все реже слышали ее смех. Все больше пропадала на ферме, изнуряла себя работой.