— Тют ты! — вырвалось у Спиридоныча. Он быстро закрыл рот ладонью, покосился на дверь. — Крестом, ясное дело. Крестом да святой водой.
Федор Спиридоныч Ляпунов налил себе самогона. Ковалев усмехнулся, воротя нос от запаха спиртного, — у каждого своя святая вода. Спиридоныч расценил его усмешку как недоверие.
— Зря смеешься. — Он закатил глаза. — Прости, Господи, меня, грешного, — и, выдохнув в сторону, одним махом осушил стопочку.
— Живете в том городе, — морщась, просипел старик, — горя не знаете.
Спиридоныч уткнулся носом в потную кепку, занюхивая первую.
— Э-эх! — с облегчением выдохнул он, смачно захрустел щепотью салата из миски. — От Макарка беса из Любки вышибет, глядишь, и поладят.
— Ты чего мелешь, дед? А Лиза? Сомневаюсь, чтобы Зот… Макар отвернулся от нее.
Спиридоныч цыкнул зубом:
— Видал я, как ты на Любку таращишься. — Глаза его хитро прищурились. — Нравится-то краля? Вот и скажи: кто из девок краше?
— Ясное дело, кто… — пробормотал Ковалев.
— Вото ж! А Лизка… — Старик махнул рукой, хлопнул еще одну стопочку. — Чё та Лизка? Чудо кладбищенское. Она с детства с прибабахом была — у-ух! Забористо пошла! — передернул плечами, что тебе цыган. — Все в степь бегала, цветы собирала да в Балкином озере купалась.
— Так там камыш один! Где ж купаться?
— Эт щас камыш! Тада исчо родники били — усек? Пацанва даж рыбу ловила.
— Ну вот! А говоришь, одна Лизка туда бегала.
— Оно конечно, — согласился старик. — Детвора везде нос сует. Тока энту за версту дурочкой дразнили.
Спиридоныч приблизился к Виктору, горячо зашептал:
— А дорожка к тому холму проклятущему — видал! — через погост идет. Ближе к селу-то новое кладбище, а правее, если на курган идти. Там, — Ляпунов оглянулся, словно опасаясь чужих ушей, — старые могилы. Бог весть, с какого времени покойнички лежат. От Лизка возьми в один час да и потеряйся… — Спиридоныч со значением поднял брови, округлив глаза: — С пацанвой на озеро пошла. Ребятня уж вернулась, а ее как не быват! Ну, врозлые стали допытываться, не случилось ли чего, не обидел ли кто девчонку — с пацанов станется! Нет, говорят. Када вертались, знач, до кладбисша вроде шла следом, а после — щезла.
Старик развел руки: таки дела. Перевел дух, принялся выбирать из салата дольки огурца. Виктор отвернулся, чтобы не видеть черную грязь под его ногтями. Спиридоныч, довольно улыбаясь, аккуратненько налил третью и ни с того ни с сего выдал:
— Хе-х! Исчо тот археролог!
Закусывая, он сжевал недорезанную Макаром луковицу вместе с перьями и умял большую часть салата, постанывая от наслаждения.
Брезгливо морщась, Виктор наблюдал за пьянеющим дедом. Мысли старика путались, язык заплетался. Приплел вот какого-то «археролога».
— Кто знает, шо б с девчонкой стало, ежели бы ему в башку не втемяшилось могильные плиты раскапывать, — продолжил плести Спиридоныч.
— Что-то я ни хрена не понимаю, — сердито пробурчал Ковалев.
— Да чё тут понимать, дурья твоя башка? — возмутился старик. — Ен пошел старые могильные плиты копать, шоб знать, знач, какие людишки у нас на погосте схоронены. Ен и нашел Лизку на могиле. Ее солнышком шарахнуло — девчушка и сомлела. А ен откачал ее, знач.
— Да кто ен-то? — терял терпение Виктор.
— Та тихо. — Спиридоныч зашипел, вжимая голову в плечи. — Шо ж ты так орешь? — Он кивнул на дверь. — Ен жи ж и нашел.
— Да кто? — взмолился Виктор.
— Да Макар жи ж.
Ковалев в сердцах сплюнул.
— Они ж с Лизкой два сапога пара. Одна цветочки собирает, другой всяко разно старье копает. Посля ентого случаю друг за дружкой бегали по степи, та шо тебе сайгаки.
Виктор покачал головой, с трудом разбираясь в болтовне Федора Спиридоныча Ляпунова. Вот уж Бог дал фамилию! Нет, то, что Макар с Лизой сдружились, — понятно. Но откуда Любовь появилась? Почему Спиридоныч хочет, чтобы именно у нее с Зотовым сладилось?
— Та шо тута понимать. — Круглая физия старика расплылась в улыбке. — Лизка — энто ж детство. Вот тебе и весь сказ! А Любаша — энто ж, — он потряс кулаками, — э-эх! Тута настоясша любовь. Усе по-взрослому. К тому ж как Макар расти стал… Как тебе растолковать-то? Бриться начал — о! Понимаш?
— Ясно, — кивнул Ковалев. — Дети выросли.
— Вроде того, — согласился Спиридоныч. — Макарку на флот забрили, а Лизка исчо в школе сидела. Когда Макар вернулся, она в институте была. А тут Любов, — руки старика описали в воздухе контуры женского тела, — краса сама собою. Ну, Макарка и того… энтого.
Спиридоныча разморило. Он посмотрел на ополовиненную бутылку, что-то прикидывая в уме.
— Пойду-кась я прилягу, — пробормотал старик, пытаясь закрутить пробочку. С третьего раза получилось. Криво.
