– К сожалению, это правда, – кивнула Нина, – обычно я в чужие дела не лезу. Но один раз не выдержала, укорила Лизу:
– Марфе четырнадцать. Девочки в ее возрасте модницы, с косичками никто не ходит. Твоя по-старушечьи одета, выглядит, словно она из тьмы веков, из деревни глухой в наш мир попала. Купи ей модную футболочку, джинсики, сшей сарафан. Красивая у тебя дочка, а вещи ее уродуют.
Елизавета зашипела:
– Да, на беду она хорошенькая, как я в ее возрасте. Если нацепит мини, то кто-нибудь из парней глаз на девочку положит. Она дурочка, в постель к нему прыгнет. Я не намерена стать бабушкой, не дожив до тридцати пяти.
Нина махнула рукой.
– За свой грех она заставляла дочку отвечать. Марфа терпела, терпела глупость мамаши, а потом терпелка лопнула! Вот такое лето выдалось нерадостное. У Елизаветы голос въедливый, громкий был, прямо шилом в мозг втыкался. Соберется Марфа с мольбертом к реке, мать ей внушение делает:
– Юбку длинную надень, не сверкай голыми ногами.
Девочка в ответ:
– Ну мам! Все ходят в коротком, а я как старуха Шапокляк! В шортах пойду.
Елизавета в истерику.
– Нет! Развратная одежда! И футболку не надевай, она тебя обтягивает, как сосиску целлофан. Мужики увидят, в лес утянут, изнасилуют, ребенок родится. Что с ним делать?
И так постоянно, мороженое она ей есть не давала.
– Почему? – изумилась Дюдюня. – С юбкой понятно, кое-какая сермяжная правда в замечании есть. За голые ноги симпатичной девушки глаз мужчины всегда зацепится. А мороженое?
– Лиза говорила: Марфа его эротично ест, – поморщилась Нина, – сексуально.
– М-да, – пробурчала Ада Марковна, – бедная девочка. Фамилию Елизаветы помните?
– Простая такая, обычная. Надо поискать старую телефонную книжку, там записана, – пробормотала Нина и ушла.
– Зайцева, – вспомнила Катя.
– Спасибо, – поблагодарила Дюдюня, – значит, то лето вам запомнилось.
– Ни до него, ни после такого не случалось, – кивнула Вера, – Илья и Тамара утонули, Марфа пропала, уж не знаю, нашла ее Лиза или нет. Пять семей у нас развелись, магазин сгорел, в храме крысы завелись. А через несколько лет июнь тоже сюрприз преподнес. Да еще какой!
– Галина Петровна, которая ее первой увидела, в обморок упала, – всплеснула руками Ольга Андреевна, – девушка, конечно, была «хороша» в кавычках. Шла мимо дома, окликнула Галю, та в огороде возилась, обернулась, онемела, прохожая спросила:
– Подскажите, где здесь дом Анастасии Ефимовой?
Галка брык, лицом в грядки упала. Девушка на помощь не позвала, к соседям толкнулась, к Воробьевым, в дом вошла без стука, поднялась на веранду, там никого, она в зал. Иван с Риммой чай пьют. Она только в комнату вошла, Римка глянула на гостью и бегом к иконе, что у них у буфета висит, и давай креститься.
– Свят, свят, прогони привидение.
Ваня, тот нервами был покрепче, догадался спросить:
– Кто вы?
Девушка ответила:
– Наталья, дочь Анастасии Ефимовой, мать меня бросила, но я ее нашла, в гости приехала.
– Сестра Тамары? – догадалась я.
– Прямо бразильский сериал в нашем селе случился, – сказала Нина, садясь за стол, – фамилия Елизаветы Зайцева, отчество Викторовна. Есть телефон, городской. Я написала его на бумажке, держите. Марфа тоже Зайцева.
Я взяла листок.
– Спасибо.
– Наталья просто одно лицо с Томой, – продолжала Ольга Андреевна. – Римка потом, когда из больницы вернулась, рассказала, что увидела, кто к ее забору подошел, подумала: «Я покойницу недолюбливала, не нравилась она мне никогда, дура дурой и наглая. Придет без приглашения в дом, говорит: «Пить очень хочется, налейте чаю!» С какого рожна ее угощать? Я отвечала всегда: «Тут не харчевня, ступай к Саре Яковлевне, она чаю даст».
Рассказывает мне Римма эту историю и рыдает: «Решила я, что утопленница по мою душу явилась, сейчас утащит в ад за то, что жалела ей печенья».
Отец Михаил вздохнул, но ничего не сказал, а Ольга продолжала:
– У Галки, которая в обморок брякнулась, были похожие мысли, она тоже убогую от дома отваживала, боялась, что та беду приманит. Бесы-то на дураков прилетают.
Священник крякнул, но опять промолчал.
– Народ у нас в деревне на две части делится, – вступила в беседу Нина, – одни нормальные, другие психованные, верят в приметы. Вот Катя из девятого дома в храм прилежно ходит, но если служба тринадцатого числа, она в церковь ни ногой.
– Почему? – удивился священник.
– А вы не знаете? – обрадовалась Нина. – Тринадцать – чертов день. В храм сатана зайти может!
На лице батюшки появилось выражение крайнего изумления.
– Кто ж такое придумал?
Вера улыбнулась.
– Примета есть про тринадцатое. Или вот еще. Спросишь в церкви: «Который час?» – укоротишь свою жизнь на десять лет. Скрестишь во время службы за спиной руки – привлечешь к себе нечистую силу.
– Выйдя из церкви после отпевания, нельзя оборачиваться, иначе скоро твой гроб на кладбище понесут, – добавила Ольга Андреевна, – но, на мой взгляд, самая идиотская из всех примет – эта: покойнику на лицо надо перед похоронами положить блин, потом его забрать и на поминках дать съесть священнику, который усопшего отпевал.
– Зачем? – совсем тихо осведомился отец Михаил.
