Да здравствует крестьянин! Да здравствует имущий и оседлый, верный, добродетельный! Я могу его любить, я могу его почитать, я могу ему завидовать. Но я полжизни потерял, стремясь равняться на его добродетели. Я хотел быть тем, кем я не был. Я хотел быть поэтом, но при этом еще и обывателем. Я хотел быть художником и человеком фантазий, но при этом еще и наслаждаться добродетелью и родиной. Долго же не ведал я, что быть и тем и другим, иметь и то и другое нельзя, что я кочевник, а не крестьянин, искатель, а не хранитель. Долго бичевал я себя богами и законами, а ведь они были для меня лишь идолами. То было мое заблуждение, моя пытка, мое соучастие в страдании мира. Я приумножал мировую вину и пытку, самого себя подвергая насилию, не смея пойти тропой избавления. Тропа избавления ведет ни влево, ни вправо, она ведет к собственному сердцу, и только там Бог, и только там мир.
С гор дует мимо меня нисходящий влажный ветер, на той стороне глядят синие островки неба на другие земли внизу. Под этими небесами я буду часто счастлив и часто буду тосковать о родине. В полной мере человек моего склада, истинный странник, не должен ведать тоски по родине. А мне она знакома, я не совершенен, да и не стремлюсь таковым стать. Я хочу смаковать свою тоску по отчизне, как смакую свои радости.
Этот ветер, которому я поднимаюсь навстречу, дивно пахнет той стороной и чужбиной, водоразделом и языковой границей, горами и югом. Он полон предвестия.
Будь здоров, сельский домик и родимый пейзаж! Я прощаюсь с тобой, как юноша с матерью: он знает, ему пора от матери прочь, знает и то, что никогда не позабудет ее совсем, даже если хотел бы.
Вдоль по смелой дорожке гуляет ветер. Деревья и кустарник остались позади, здесь растут только камень да мох. Делать тут нечего, ни у кого тут нет имущества, для крестьян тут, наверху, нет ни сена, ни дров. Но даль манит, влечение жжет, они и проложили по камню и болоту, по снегу эту добрую дорожку, что ведет к другим долинам, другим домам, к другим языкам и людям.
На вершине перевала я останавливаюсь передохнуть. По обеим сторонам вниз уходит дорога, по обеим сторонам течет вода, то, что здесь, наверху, стоит бок о бок и рука об руку, прокладывает себе путь вниз в два разных мира. Лужица, что чуть задевает мой ботинок, струится к северу, ее вода вливается в далекие холодные моря. А крохотный остаток сугроба рядом стекает каплями на юг, его вода стремится к Лигурийским или Адриатическим берегам, к тому морю, что граничит с Африкой. Однако все воды мира снова встречаются. Полярные моря и Нил смешиваются во влажном полете облаков. Старая добрая аллегория освящает мой час. Даже нас, странников, все дороги ведут домой.
Пока еще мой взор волен выбирать, пока ему принадлежат и север, и юг. А через пятьдесят шагов мне будет открываться один лишь только юг. Как загадочно дышит он из голубоватых долин! Как бьется ему навстречу мое сердце! Предчувствие озер и садов, аромат вина и миндаля, старое святое предание о влечении и паломничестве в Рим.
Из моей юности доносится воспоминание, будто звон колоколов с отдаленных долин: исступленный восторг моей первой поездки на юг, упоенное вдыхание пахучего садового воздуха на синих озерах, вечернее стремление прислушаться поверх бледнеющих снежных гор к далекой родине! Первая молитва пред священными колоннами древности! Первый сказочный пейзаж с пенным морем за коричневыми скалами!
