Они вошли в дом, и Лунин остановился на пороге, впитывая эту дивную обстановку. Тонкий аромат какой-то книжной пыли, древних ковров и почему-то свежей краски был разлит в воздухе. Большая гостиная начиналась сразу за порогом, она имела необычную шестиугольную форму. Здесь тоже были книги — полные шкафы книг вдоль каждой стены.
У окна стоял клавесин, и Лунин не удержался от внезапно охватившего его соблазна. Поставив чемодан и не обращая внимания на Кириллова, он сел за добротный старинный инструмент и начал наигрывать мелодию, которая — как он понял — неотступно преследовала его уже несколько дней. Раньше ему приходилось много музицировать, и мелодии давно рождались сами собой.
— Я вижу, тебе тут понравилось, — сказал Кириллов, глядя на него с улыбкой.
— Да, отлично, — ответил Лунин, захлопнув крышку и вставая. Пожалуй, никогда еще у него не было такого приятного жилища. Этот дом он сразу почувствовал своим.
— Ну и оставайся, — сказал Максим. — Тут будет все для спокойной работы. Может, и до литературы дело дойдет.
— Может, и дойдет, — сказал Лунин. — Если ваша революция не перейдет в гражданскую войну, голод и разруху.
— Ну, это вряд ли, — ответил Кириллов. — Все под контролем. Надо только пережить эту неделю до выборов. Дальше, я думаю, все будет тихо.
— Ну и хорошо. О, тут есть бар, может, выпьем? Смотри, неплохая коллекция красного вина.
Кириллов чуть поколебался и ответил:
— Ну давай, по стаканчику. За новоселье.
Лунин взял бутылку, вытер с нее пыль тряпкой, лежавшей на клавесине, и открыл ее. Они сели за столик посредине гостиной, и Лунин разлил вино по бокалам. В желтом свете хрустальной люстры оно выглядело почти как кровь.
— Первый тост тут принято пить за Эрнеста, — сказал Кириллов. — Но мы, наверное, отступим от традиции?
— Ну да, — ответил Лунин. — Кто такой Карамышев для двух старых друзей, знавших его с незапамятных времен?
— Ну это ты зря, — проворчал Кириллов. — Эрнест не так-то прост. Ну, неважно. Давай, за новый дом. Надеюсь, тебе тут будет хорошо.
Они чокнулись, выпили и немного посидели молча. За окнами гудел ветер.
— Мне пора идти, — сказал Кириллов. — Ты только с расследованием не затягивай. Все это по-прежнему важно. И почему-то надо, чтобы это сделал именно ты.
— Я постараюсь, — сказал Лунин в который раз. — Но ничего обещать не могу.
— Да, и собаку заведи на всякий случай. Сам понимаешь… Всем уже известно, что ты занялся этим делом. А ты тут на отшибе, вдали от всех.
— Ну, собак я не очень люблю… А, вот оружие развешано. Как ты думаешь, оно стреляет или чисто коллекционное?
— Пистолет мы тебе выдадим, — сказал Кириллов с серьезным видом, непонятно было, шутит он или нет. — Ты главное, доживи до завтрашнего утра.
— Я очень постараюсь, — повторил Лунин с иронией в голосе.
— Или вот возьми мой, — сказал Кириллов, доставая из кармана револьвер, выглядевший как блестящая игрушка, хотя и по виду массивная. — Я завтра себе новый выпишу.
Лунин взял оружие в руки и повертел его. Пользоваться он им не умел, но научиться, наверное, было нетрудно.
— Спасибо, — сказал он. — Ты точно не шутишь?
— Какие уж тут шутки… — проворчал Кириллов. — Ну все, я пошел. Если что, стреляй без предупреждения. Нечего тут церемониться.
— Господи, куда я попал, — шутливым тоном проныл Лунин. — И главное, как из всего этого выпутаться.
— Да, это в самом деле главное. Пока, счастливо оставаться. Вот тебе карточка, тут мой адрес. Заходи, когда что-то будет нужно.
Лунин проводил его до крыльца и вернувшись в комнату, развалился в кресле. Вокруг все было хорошо. Взяв свой бокал со столика, он налил еще вина и начал отхлебывать его небольшими глоточками. На улице опять бушевала буря — шумел ветер, уже с какими-то завываниями, и снег падал крупными хлопьями. Кажется, начиналась настоящая зима.
Допив всю бутылку, он встал и потянулся. Все трудные загадки и их возможные решения можно было оставить на завтра. Поднявшись по деревянной лестнице в спальню, тоже оказавшуюся очень уютной, он постелил свежее белье, достав его из чемодана, разделся, залез под теплое одеяло и выбросил из головы все мысли. Легкий и сладкий сон, совсем без сновидений, посетил его на этот раз и остался с ним до утра.
Проснувшись утром, Лунин решил, что расследование вполне может и подождать, а пока можно позаниматься литературной работой. В конце концов он не обязывался посвящать этому все свое свободное время, а сейчас он как раз чувствовал творческий зуд, этому надо было дать выход.
Расположившись за столиком у окна рядом с клавесином — что было очень удобно, потому что он привык перемежать свою работу музыкальными импровизациями — он разложил там пачку бумаги, опять, как несколько дней назад, и задумался.
Хороших мыслей, которые можно было ярко разработать, по-прежнему не было. Все, что приходило в голову, тут же отвергалось им. Все идеи казались какими-то слабыми, или вторичными, или такими, которыми вообще не хотелось заниматься.
