Васильев поднялся и вышел на улицу. Солдаты в одних трусах выскакивали из-под шипящих водяных струй и, подхватив сапоги, форму, ремень, босиком взбегали по лестнице в здание. В саду пахло яблоками и еще чем-то ужасно вкусным, сады были залиты светом уходящего солнца. Мир казался умиротворенным. Замполит подошел к воротам и остановился, рассматривая пустынную улицу.
Эта пустота не давала покоя. Сразу по приезде подразделения около ворот все время, а по вечерам особенно, толпились мальчишки, подходили и взрослые, и старики, останавливались, осматривались, степенно переговаривались, но потом мало-помалу улица начала пустеть. Родители отгоняли своих детей от ворот, уходили старики, покачивая седыми головами, случайные прохожие торопливо перебегали улицу перед школой. Внешне все обстояло благопристойно, никаких конфликтов, демонстраций, просто рота и деревня жили как бы на разных планетах. Только однажды старик-садовник, по многолетней привычке время от времени заходивший в школьный сад, на осторожный вопрос замполита ответил: «Когда волки устанавливают свои законы, их выполняют все — и овцы, и пастухи». Замполит попытался сказать, что неплохо бы всем миром устроить охоту на этих волков, на что старик, покачав головой, ничего не ответил.
Около недели назад, ночью, на противоположной от школы стороне села разграбили детсад. Кто-то проник внутрь, побил посуду на кухне, порезал мебель, постельное белье, забрал все, что хранилось в столах воспитательниц. На следующее утро в цистерну, в которой солдаты возили воду из реки для умывания, была кем-то насыпана хлорка. Дневальный первой смены, вставший умыться, чуть не сжег себе глаза.
Стрельчук, каждый вечер бегавший на переговорный пункт, рассказывал, что девушки-телеграфистки, раньше приветливо расспрашивавшие о здоровье молодой мамы, вдруг стали холодно отчужденны, одна из них, подавая бланк заказа, неприязненно спросила; «Это правда, что вы позволили разгромить детский сад?» Стрельчук было опешил, а потом попытался объяснить, что воины ни при чем, но девушка презрительно посмотрела на него и ушла за стойку. А на утро на школьном заборе кто-то написал: «Позор защитникам детоубийц». Сельджуков потом неделю ходил смурной, да и солдаты как-то посуровели.
— ДЕЖУРНОЕ подразделение, «в ружье»!
У входной двери мелькнула повязка дежурного по роте. Васильев рванулся к подъезду, уже в коридоре столкнулся с ротным. Капитан сказал скороговоркой:
— Стрельчук в больнице. Какие-то сволочи напали по пути с переговорного. Сломали два ребра, — и, пожевав губами, добавил: — Возьмешь отделение и к нему, выясни все поподробнее.
— Зачем отделение? — не понял замполит.
— Одного я тебя не пущу, все! — и, резко повернувшись, Сельджуков скрылся в канцелярии.
Стрельчук лежал в бинтах, под левым глазом кровоподтек.
Васильев поправил сползавший с плеч халат и присел на краешек кровати.
— Товарищ старший лейтенант… — вскинулся Стрельчук.
— Лежи, лежи, — остановил его Васильев.
— Дурацки все вышло, — Стрельчук судорожно сглотнул. — Узнал, что дочку, Оленьку, к врачу носили: четыре триста и рост пятьдесят семь сантиметров, шел в часть, и тут… ничего не помню.
— Ты заметил, кто был?
— Нет, никого не видел.
— Ну лежи, лежи, мы вот тебе тушенки привезли, Вилде посылка пришла, он тебе конфеты передал. — Васильев говорил еще что-то, а сам смотрел на руку в гипсе, на черные круги под глазами лейтенанта от хронического недосыпа, и в голове металась одна мысль: «За что, за что?»
Выйдя из палаты, он увидел главврача. Подошел к нему:
— Как он? Стрельчук?
Главврач развел руками:
— Перелом двух ребер, локтевого сустава, множественные кровоподтеки. Но жизненно важные органы не повреждены.
Васильев кивнул.
— В милицию сообщили?
— Да, естественно.
— Был кто-нибудь?
Главврач замялся:
— Знаете ли, обстановка сейчас, сами понимаете, — но, заметив, что Васильев еще больше потемнел, торопливо закончил:
— Я позвонил в район, там работает группа из Прокуратуры Союза, так что должны быть с минуты на минуту.
Васильев опять кивнул и повернулся, чтобы уходить.
— Товарищ офицер!
Главврач протягивал ему какую-то бумажку.
Замполит удивленно посмотрел на главврача.
— У вашего офицера было заткнуто за гимнастерку.
Васильев взял протянутую бумажку и медленно развернул. На половинке тетрадного листка было коряво написано: «Так будет со всяким оккупантом на нашей земле. Патриоты».
Васильев отшатнулся как от удара и медленно поднял глаза на главврача.
— Значит, он оккупант, — едва сдерживаясь, сказал Васильев и ткнул пальцем в сторону палаты. — И они оккупанты? — он мотнул головой в сторону стоящих поодаль солдат. — И я оккупант? Мы… С каждого вызова мы привозим сюда бойцов с переломанными руками, ногами, выбитыми зубами, мы таскаем по селам продукты, вывозим больных, а ребята второй месяц едят тушенку с макаронами и родным пишут, что служат в Крыму или Одессе, мы остановили цистерну с бензином, которую «патриоты» везли, чтобы жечь ваши дома, мы…
— Но это же не я писал, — чуть не плача, воскликнул главврач.
Васильев шумно выдохнул и, мотнув головой, вышел на улицу.