– Конечно, – вмешивается Кирстен, – только эта приспособляемость не очень-то помогает, когда твоим новым местом обитания на самом деле является Пражский зоопарк, где ты живешь, будто в бетонном номере отеля, где пищу подают три раза в день через лаз и где нет никаких развлечений, кроме туристов. Ты просто становишься жирнее и вспыльчивее, как этот несчастный миляга-меланхолик, орангутанг, созданный для жизни в лесах Борнео, а вовсе не для содержания тут.
– Но, наверное, в этом плане люди ничем не отличаются от животных, – вставляет Рабих, несколько опешивший от того, что примат вызывает такое большое сочувствие у жены. – Мы тоже наделены инстинктами, которые были бы полезны на равнинах Африки, но здесь и сейчас от них нет пользы, только неприятности.
– Что за инстинкты?
– Чрезмерная настороженность к ночным звукам, которая сейчас попросту лишает нас сна, стоит только в какой-нибудь машине сработать сигнализации. Или страсть к поеданию сладкого, от которой мы лишь толстеем. Или едва ли не вынужденное желание рассматривать ножки незнакомок на улицах Праги, что раздражает и обижает наших спутниц…
– Мистер Хан! Как не совестно прибегать к Дарвину, чтобы вызвать во мне жалость к вам за то, что у вас нет семи жен и вам не дали еще одного мороженого…
Поздним воскресным вечером, измотанные, они наконец-то приземляются в Эдинбургском аэропорту. Чемодан Кирстен сходит с транспортера второй. Рабиху такой удачи не выпадает, так что они ждут, сидя на лавочке у зашторенного буфетного ларька. Стоит необычное для этого времени года тепло, и Кирстен от нечего делать гадает, какой будет погода завтра. Рабих достает телефон и уточняет: плюс семнадцать градусов и весь день солнечно – замечательно. Тут же он замечает свой чемодан на транспортере, идет забирает его и ставит на тележку. Перед самой полуночью они садятся в автобус, идущий в центр города. Вокруг такие же уставшие, как и они, пассажиры, задумчивые или дремлющие. Неожиданно вспомнив, что надо послать эсэмэску коллеге, Рабих лезет в правый карман пиджака за телефоном, потом ищет в левом кармане, потом встает с кресла и проверяет карманы брюк.
– Ты не брала мой телефон? – взволнованно спрашивает он у Кирстен. Та спит и, вздрогнув, просыпается.
– Конечно же, нет, дорогой. Зачем мне брать твой телефон?
Он протискивается мимо нее, дотягивается до багажной полки, достает свою сумку и роется в ее внешнем отделении. Безрадостная действительность постепенно становится очевидна: телефон пропал, а с ним и способ общения со всем миром.
– Его, должно быть, украли где-то на проверке багажа, – замечает Кирстен. – Или, возможно, ты где-нибудь его оставил. Бедняжка! Можем завтра прямо с утра позвонить в аэропорт и выяснить, не нашел ли его кто. Впрочем, все равно страховка его оплатит. Еще удивительно, как это такого ни с одним из нас не случалось прежде. – Но Рабих не желает видеть в этом ничего удивительного. – Можешь пользоваться моим телефоном, если хочешь, – беспечально добавляет Кирстен.
Рабих в бешенстве. Это начало административного кошмара. Теперь оператор за оператором заставят его часами ждать, потом придется заняться бумажной волокитой и заполнять всякие бланки. Довольно странно, впрочем, что бешенство его направлено не только на потерю: часть его к тому же, по-видимому, добирается и до жены. В конце концов она же первая упомянула о погоде, что в свой черед понудило его свериться с прогнозом, не будь этого, телефон вполне мог бы преспокойно находиться у него. Спокойное и сочувственное поведение Кирстен лишь подчеркивает, насколько она беззаботна и удачлива в сравнении с ним. Когда автобус подъезжает к мосту Ватерлоо, Рабих мысленно связывает произошедшее единой логикой: все боли, волнения и трудности, все до самой мелочи – это ее вина. Она во всем виновата, в том числе и в головной боли, которая прямо сейчас клещами стискивает ему виски. Он отворачивается от жены и бормочет:
– Я все время знал, что незачем нам было отправляться в эту бредовую ненужную поездку – довольно печальное и несправедливое завершение празднования важной годовщины.
Не всякий согласится (или посочувствует этому) с только что сделанной увязкой Рабиха. Кирстен никогда не вызывалась быть хранительницей мобильного телефона своего мужа и вовсе не несет ответственности за все стороны жизни этого взрослого примата. А вот для Рабиха это имеет самый серьезный смысл. Не в первый уже раз все в каком-то смысле – дело рук его жены.
