Курс любви полностью

И все же лучшей гарантией спокойствия учителя является безразличие к успехам и провалам своих уроков. Невозмутимый учитель, естественно, желает, чтобы все шло хорошо, но, если какой-либо болван заваливает, скажем, тригонометрию – это, по сути, беда ученика. Самообладание под контролем, поскольку отдельные ученики не очень-то сказываются на жизни учителей: они не контролируют их и не влияют на чувство удовлетворения. Способность сдерживать заботу – необходимый аспект спокойной и успешной педагогики.

Только спокойствие – это как раз то, чего нет в классе любви. Здесь просто слишком многое поставлено на карту. Здесь «ученик» – отнюдь не посредственная обязанность, а обязательство на всю жизнь. Провал разрушит все сущее.

Неудивительно, что мы можем быть истеричными и произносим неуклюжие, поспешные речи, из-за этого кажется, что мы и вовсе не имеем права давать совет. И также неудивительно, что в итоге мы достигаем прямо противоположной цели, поскольку унижения, гнев и угрозы редко влияют на чье-либо развитие. Немногие из нас становятся более разумны или более проницательны в отношении собственного характера после того, как на нашем чувстве собственного достоинства оставили зарубку или ущемили гордость, или наше «я» подверглось целой череде колких оскорблений. Мы скорее просто уходим в защиту и становимся уязвимы, сталкиваясь с высказываниями, которые воспринимаем как бессмысленные нападки, нежели задумываемся о своих промахах.

Овладей Рабих кое-какими более удачными методами обучения, его уроки могли бы дать другие плоды. Для начала он бы позаботился о том, чтобы они с Кирстен отправились прямо в постель и хорошенько отдохнули, прежде чем вступать в любой спор. На следующее утро он мог бы предложить прогуляться, возможно, в парк короля Георга V, купив по дороге кофе и булочек, чтобы перекусить на лавочке. Глядя на громадины дубов, он мог бы поблагодарить Кирстен за ужин и еще за пару каких-нибудь свершений, возможно, за ее умение разбираться в политике ее конторы или за доброе отношение к нему (позавчера она сходила за него на почту). Потом, вместо того чтобы осуждать ее, он обратился бы к своим чувствам.

– Текл, выяснилось, что я здорово начинаю ревновать к некоторым из наших знакомых, – начал бы он. – Не стань я архитектором, мы могли бы позволить себе летнюю виллу, и я бы ее всячески обожал. Я обожаю солнце и Средиземноморье. Мечтаю о прохладных известняковых полах, аромате жасмина и тимьяна в саду. Я так жалею, что подвел нас обоих. – Потом, словно врач, баюкающий пациента, прежде чем вонзить в него иглу: – А вот что еще мне хотелось бы сказать. Возможно, это урок нам обоим: в действительности мы очень счастливы во многом другом, о чем должны или по крайней мере можем стараться не забывать. Нам повезло друг с другом, мы любим свою работу и знаем, как весело провести летний отпуск на насквозь промокших от дождя Внешних Гебридах[29] в домике фермера-арендатора, где слегка попахивает овечьим навозом. Что до меня, то, пока я с тобой, вполне откровенно, с радостью жил бы на этой лавочке.

Но дело не только в Рабихе, из него-то вышел бы ужасный учитель. Кирстен тоже не отличница. На протяжении их совместной жизни им обоим полностью не удались обе задачи: и учить, и учиться. При первом же намеке на педагогический тон собеседник решает, что подвергается нападкам, что, в свою очередь, побуждает его оградить свой слух от указаний и отбиваться от них язвительно и агрессивно, что приводит к еще большей раздражительности и упадку сил у «учителя».