Курс на Арктур полностью

Я хорошо помню день, когда всё изменилось. Эти изменения оказались гораздо страшнее тех, что произошли в моей жизни после появления младшего брата, и я думал, что хуже уже быть не может. Но тогда, в одиннадцать, я был ещё слишком наивен. С тех пор прошло два года, и теперь я посмеиваюсь над собой прежним. Пусть даже сейчас мне совсем не до смеха.

Это началось в парке, хотя от дремучего леса его отличают лишь растрескавшиеся асфальтированные дорожки, сохранившиеся с давних времен, да и те едва заметны под многолетним слоем опавшей листвы и сучков: никто никогда их не чистит, но из-за асфальта они не зарастают травой и побегами деревьев. Зато сверху над ними тесно сплелись ветви мохнатых сосен и искореженных кленов, отчего повсюду образовалась разветвленная сеть темных тоннелей, идти сквозь которые бывает жутко даже в ясный солнечный день. Особенно страшно там, где растет много кленов, проникших в сосновый бор из-за близости города. Я стараюсь на них не смотреть. Однажды, лет пять назад (это было ещё в то время, когда отец у меня был настоящий), мне показалось, что среди тёмно-серых корявых стволов притаилось огромное тысячелапое чудовище: замерло и ждёт, когда я подойду поближе, чтобы сцапать. Сморщенная кожа, изрезанная частыми глубокими бороздами, сливалась с кленовой корой, но слегка шевелилась, будто вздымалась от дыхания. Тогда я был ещё мелкий и перепугался так, что родители долго не могли меня успокоить. С тех пор я не смотрю на клёны в этом парке – всё-таки они здесь странные. А в городских дворах клёны выглядят, как обычные деревья.

Возможно, все дело было в тенях, отбрасываемых раскачивающимися на ветру сосновыми ветвями, но, как выяснилось, была и другая причина. После той моей истерики мама отвела меня к окулисту, проверить зрение. Хотя я слышал, что родители спорили насчет психиатра. Папа был категорически против, а мама тогда сказала ему: «Я не переживу, если у него окажутся такие же «тараканы» в голове, как и у тебя!» Не знаю, обиделся ли папа, но я даже немного рассердился. А потом понял, что мама нервничает: все-таки орал я часа два, не меньше, упрямо доказывая, что точно видел живое чудовище. Папу так жалко было! Ведь только о всяких странных типах говорят, что у них «тараканы в голове».

Вскоре после этого мой папа исчез, и появился другой, которого мне никогда не было жалко. Даже наоборот, всё время хотелось, чтобы он попал в какую-нибудь передрягу. Не знаю, почему: новый папа меня не обижал, ни разу не ударил, хотя я, если честно, очень даже напрашивался и всячески портил ему жизнь. Ах, да! Всё же была одна оплеуха. Но об этом потом.

В общем, окулист выявил у меня серьёзное нарушение зрения. Оказалось, что это (я даже слово выучил) астигматизм. Ну, и в интернете вычитал: значит, у меня форма глазного яблока неправильная, отчего зрение искажается. Мама успокоилась сразу. Потом, тем же вечером, я услышал случайно, как она, рассказывая папе о моем диагнозе, вдруг прошептала тихо: «Пусть уж лучше астигматизм, чем шизофрения». А папа воскликнул громко: «Ну, ты даешь! При чём тут это?» И мне сразу стало ясно: значит, при чём. Я и о шизофрении почитал. Забавная штука! Люди видят то, чего на самом деле нет, зелёных человечков, например, или чудовищ, как я. Но у меня-то, к счастью, астигматизм, а не эта беда.

В городе можно было найти парки и получше, но мы всегда гуляли в этом, пока не появился новый папа. А потом, превозмогая страх, я стал бродить там один, и не потому, что я такой смелый. Парк будто вцепился в меня невидимым корнем и тянул: мои ноги, превращаясь в сжатые пружины, несли меня в самые непролазные дебри – туда, где попадались всякие зловещие странности вроде измазанных красной краской стволов и обрывков ткани на кустах, или ужасности вроде свежевырытых глубоких ям, жутких, как могилы, так что я потом драпал прочь во весь дух, и после этого мне казалось, что дома не так уж и плохо. Хотя присутствие нового папы всё же напрягало: с тех пор, как он у нас поселился, меня не отпускало странное чувство, будто в доме чужой я, а не он.