Понятно, что стоят солдаты, есть посты, охрана. Но, тем не менее, давайте представим. Вот площадь перед дворцом. По ней ходят люди, причем самого разного состояния, как в ту пору говорили. Может пройти крестьянин, может пройти горожанин, может пройти офицер.
Вот, к примеру, увидела скучающая Анна – несет что-то человек. Может остановить, спросить:
– Чего несешь, мил человек?
Может, конечно, и другая ситуация произойти.
Дело в том, что Анна была любительницей пострелять из ружья или лука. И тем и другим владела превосходно. Обычно стреляла в птиц. По этой причине окна во Дворце были открыты постоянно, в любое время года и погоду. Анна, как женщина, во всех отношениях крупная (поговаривают, могла корону на грудь положить, и та лежала, не сваливаясь!) холода и сквозняков не боялась. В опочивальне у нее всегда лежало заряженное ружье и лук со стрелами. Вот она из окна и стреляла. Била метко, это известный факт. В те времена дичи летало много, даже в районе современной дворцовой площади (это представить несложно, если знать, что Анну Иоанновну, когда она после коронации возвращалась из Москвы, губернатор Петербурга встречал … у реки Фонтанки, там граница города проходила, а дальше все: леса да болота). Тем более, что императрица одним из первых указов повелела не бить дичь в округе Петербурга на сто верст.
Бывало, за день набивала по несколько десятков животины.
К чему «speech»?!
К тому, что иногда и по людям императрица тоже стреляла.
Прям, как мы в диком советском детстве восьмидесятых, бросали из окон всякую летающую ерунду на головы прохожим.
Увлекся.
Возвращаемся.
Стреляла, значит, по прохожим. Калечила, иногда убивала. Такое вот развлечение. Чтобы было понимание, сразу стоит оговориться. Подобные эксцессы к недовольству и, тем более, бунту привести не могли. Императрикс (по Пикулю) – богоизбранная правительница. Народ – ее подданные, сиречь рабы. Делай, что хошь, матушка-царица. В Петербурге в то время на рынках людьми торговали, правило «первой ночи» было, как говорят у нас в Берлине, «selbstverst"andlich», женщины вообще бесправные пока что (до Владимира-свет Ильича и Александры Коллонтай еще ой как далеко, это ведь благодаря ей женщины получили права – к примеру, разводиться по своему желанию!), рекрутов до смерти секли за невыполнение артикулов. Те еще времена…
В общем, застрелить десяток-другой подданных не казалось из ряда вон выходящим.
В этом смысле соприкосновения с народом было гораздо больше. Сейчас без иронии.
Потом, вот эти солдаты, которые стоят на карауле во дворце.
Давайте пофантазируем вместе.
Вот гвардеец сменился. Пошел в кабак, что тогда (как и сейчас) было делом обычным. С ним за столом гуляют какие-то случайные люди. Причем, этот самый солдат в своей повседневной жизни постоянно общается с самыми разными людьми в городе. Помимо того, что он в кабак ходит, он где-то квартиру снимает в каком-то доме, там соседи есть. Далее, солдаты, зачастую, это люди семейные. Так разносятся слухи, истории про императорский дом.
Кроме этого, обслуга двора. Подают к столу, одевают, раздевают, обслуживают гигиенические нужды (ногти стригут на ногах). И это тоже большое количество людей, которые выносят, можно так сказать, сор из избы.
Так, люди знают какой жизнью живут монархи, формируют свое мнение о том, правильно это или неправильно, исходя из своих каких-то представлений.
И эти представления, что важно, влияют на общее мнение простых людей в столице!
Вернемся к нашему солдату в кабаке. Вот он сидит в своем засаленном, расползающемся зеленом камзоле, а перед ним кирасир лейб-гвардии рассказывает, под хмельком, что государыня сегодня делала то, государыня сегодня делала это. Они выпивают еще.
И солдат, наслушавшись, идет в Канцелярию тайных и розыскных дел к «товарищу» Ушакову и говорит сакраментальную фразу:
– Слово и дело государево!
А Андрей Ушаков, главный инквизитор Тайной канцелярии, уже потирает руки.
– Ну, будем сегодня дело!
Солдат совершает донос с целью обезопасить себя. Так появлялись письменные свидетельства о жизни императрицы – в показаниях.
Ну, есть и другие люди, которые тоже слышат, которые по-своему интерпретируют и передают.
В этом смысле мы можем говорить об общественном мнении.
Другой вопрос – насколько далеко он распространялся за пределы столицы.
Возможно, читатель спросит, а к чему этот рассказ о солдате в кабаке и общественном мнении.
Это становится понятно, когда мы начинаем говорить про обстановку, сложившуюся к 40-му году.
Год с небольшим, предшествовавший 25 ноябрю 1741 года, наполнен многими событиями, которые вообще вносили некую сумятицу в головы современников, потому что они как-то вот не укладывались в традиционную схему восприятия власти.
