Среди этих голосов, раздававшихся в Сенате и в новоучрежденном Верховном тайном совете, послышался голос Георгия, архиепископа ростовского, но смолк, неподдержанный. «Яко самому Богу, так и вашему величеству служу верно, — писал Георгий императрице. — Того для не могу умолчать, чтоб не донесть вашему величеству. Понеже происходит о духовных такой непорядок, какова искони не бывало, у архиереев, у монастырей, с церквей собирающиеся сборы, так и деревни отрешают, а определяются на правителей, вновь определенных, на приказных, на чужестранных, на госпитали, на богадельни, на нищих. И то правда, церковное имение нищих — имение для государственной славы. И как видно, что судей и приказных не накормить и иностранных не наградить, а богаделен и нищих не обогатить; а домы и монастыри, уже инде и церкви, чуть не богадельни стали. Також архиереи и прочие духовные бродят так, как бывало иностранные, или и хуже, ибо служителей и треб до церковной службы довольства не имеют и приходят в нищие. А деревенские священники и хуже нищих. Понеже многих из данных денег на правежах бьют, что и оплатиться не могут. И того б надлежало рассмотреть, чтоб было к государственной пользе, но токмо то затмилось».
Мы выслушали мнения современников о внутреннем состоянии России после великого переворота, выслушали мнения птенцов Петровых; теперь послушаем голосов их на другом поприще, из-за границы. Ништадтским миром Петр покончил дела свои в Европе. Все внимание его преемницы было обращено на то, чтоб избегать войны, сохранить приобретенное. Но вот в одной из соседних стран поднимался вопрос о наследстве, а мы знаем, что значит в европейской истории вопрос о наследстве, сколько обыкновенно являлось охотников наследовать и какие ожесточенные войны вели народы, чтобы не дать той или другой державе усилиться на счет других благодаря наследству. Конечно, теперь дело шло не об Испанском и не об Австрийском наследстве, а только о
Муж Анны, герцог Фридрих Вильгельм Курляндский, скоро умер; правление перешло к дяде его Фердинанду, который притом же находился в таких отношениях к курляндцам, что все время должен был жить за границею; но герцогиня-вдова Анна Иоанновна оставалась в Курляндии. Этим обстоятельством вопрос о Курляндском наследстве, разумеется, усложнялся: претенденты на герцогство становились вместе и женихами герцогини. Еще при жизни Петра в 1720 году посол русский в Вене Ягужинский писал царю, что герцог Александр Виртембергский хочет жениться на герцогине Анне и с русскою помощию достать Курляндию; потом сватался за Анну герцог Саксен-Вейсенфельский. В описываемое время был третий претендент и жених — знаменитый впоследствии граф Мориц Саксонский, побочный сын курфюрста Саксонского и короля польского Августа II. Курляндцы желали видеть Морица своим герцогом, Анна была согласна выйти за него замуж; королю Августу II хотелось пристроить сына так выгодно, но не того хотелось Речи Посполитой. Курляндия по договору с первым Кетлером была вассальным владением Польши, которая потому считала себя вправе требовать, чтобы по пресечении Кетлерова дома страна эта отошла к ней в виде провинции.
При такой разности стремлений борьба была необходима, но был еще вопрос первой важности: как будет смотреть надело могущественная соседка — Россия? Позволит ли она Польше увеличить свои владения присоединением Курляндии и потому как будет смотреть на желаемого курляндцами Морица по отношению к герцогине Анне, царевне русской? Русским послом в Польше был в это время князь Василий Лукич Долгорукий, один из лучших дипломатов Петровой школы. По мнению Долгорукого, для России в курляндском вопросе было важно одно, чтобы Курляндия не присоединялась к Польше, не была разделена на воеводства, как все остальные польские провинции; что же касается до того, кто будет преемником Кетлеров в Курляндии, — это для России вопрос вовсе не важный; не нужно России явно связываться с тем или другим искателем курляндского престола, чтоб это лицо не мешало ей в переговорах с Польшею, не мешало достижению главной цели — не допустить присоединения Курляндии к Польше.
