Он пожал плечами и вернулся к своим разговорам о «Жигулях» и предстоящем футбольном матче.
А я все думал о своем и действовал при любой возможности… Отправлял письма из разных почтовых отделений города во время выдавшейся увольнительной, будто обычный курсант с посылкой для матери. Для верности менял даже почерк. Старался не привлекать внимания — в очереди у окна держался тихо, глаза прятал, шапку натягивал до бровей.
Иногда страх накрывал меня с головой. Что если вычислят? Вдруг почтовая тётка запомнит странного курсанта с толстыми конвертами? Но потом успокаивал себя — тысячи писем проходят через отделения — кто станет выискивать автора среди миллионов?
И однажды ночью приснилось — стою у ворот Чернобыльской станции и кричу — «Стойте! Не делайте этого!». Но люди в белых халатах проходят мимо, не слышат — будто я призрак. Просыпался я в холодном поту. Я даже как-то решился написать ещё одно письмо — теперь в редакцию «Правды», подписался как «инженер-атомщик». Изложил всё сухим, техническим языком — чтобы редактор хоть на минуту задумался и переслал письмо «куда надо».
А дни тянулись дальше — весна вступала в свои права. Снег таял на плацу, воробьи спорили за крошки возле казармы. Мир вокруг будто не замечал моей отчаянной борьбы с судьбой. Всё шло своим чередом — команда «Подъём!», алюминиевые кружки с чаем и разговоры о занятиях. Только я знал — где-то там, за сотни километров отсюда, уже намечается катастрофа и никто не хочет её замечать…
Ночь над Припятью стояла глухая, будто вымершая. А в темном нутре четвертого энергоблока Чернобыльской АЭС шел эксперимент — проверка системы аварийного охлаждения. Время капало на нервы присутствующих. Анатолий Степанович Дятлов, старший инженер-механик, сверлил взглядом стрелки часов — половина второго. Эксперимент буксовал, как старый ЗИЛ в весенней грязи.
— Александр Федорович, — голос Дятлова резал тишину, — ускоряйтесь. Мы уже выбились из графика на пару часов.
Акимов, начальник смены, молодой, но уже с усталыми глазами, не отрываясь смотрел на приборы. Что-то в поведении реактора его тревожило, словно под кожей ползла ледяная змея.
— Анатолий Степанович… — осторожно начал он, — мощность упала слишком резко. Может, стоит остановиться?
— Остановиться? — Дятлов дернулся к нему, как пружина. — Ты понимаешь, сколько сил мы вложили? Сколько людей задействовано? Нет! Идем по плану!
В углу за пультом находился — Леонид Топтунов. Мальчишка почти, только-только пришел на станцию. Руки дрожат, пальцы белые на кнопках.
— Товарищ Дятлов… — едва слышно пробормотал он. — Реактор ведет себя странно. Я таких значений не видел…
— Топтунов! — рявкнул Дятлов, будто выстрелил. — Здесь не место сомнениям. Делай, что велено!
— Леня, спокойно, — Акимов шагнул ближе к Топтунову, положил ладонь ему на плечо. — Все под контролем. Держись инструкции.
Но в глазах у Акимова читалась та же тревога, что и у Лени. Оба чувствовали — что-то идет наперекосяк. Но против Дятлова не попрешь — так учили.
Так что в 01:23:04 Топтунов сжал зубы и нажал кнопку аварийной защиты — АЗ-5. Стержни пошли вниз, в самое сердце реактора… И вдруг — вместо торможения, наоборот, произошел бешеный скачок мощности. Реактор взбесился.
— Что за черт⁈ — выкрикнул Акимов, глядя на приборы — стрелки зашкаливали, будто танцевали джигу.
— Этого не может быть! — Дятлов побледнел, а его губы дрожали. — Такого не бывает!
— Стержни застряли! — Топтунов судорожно давил кнопки, лицо его было залито потом. — Мощность растет! Не останавливается!
В этот миг бетон затрясся под ногами. Грохот был страшнее войны. Потолок рухнул, обрушившись градом обломков. Яркая вспышка выжгла глаза, воздух наполнился ядовитым дымом и радиоактивной пылью.
— Все живы⁈ — хрипло крикнул Акимов сквозь кашель и кровь во рту. — Леня! Анатолий Степанович!
— Я… здесь… — Топтунов еле поднялся, кровь струилась по лицу. — Что это было?..
— Не может быть… — Дятлов стоял посреди хаоса и бормотал. — РБМК не может взорваться… Это невозможно…
Но невозможное случилось. Сквозь дыру в крыше четвертого блока в ночное небо рвался столб радиоактивного пара и огня. Графитовые блоки полыхали адским светом, разбросанные по станции. И первыми на место катастрофы примчались пожарные Припяти и самой ЧАЭС. Лейтенант Владимир Правик, командир караула пожарной части №6, выскочил из машины, бросил взгляд на пылающую станцию и сразу понял — это не обычный пожар.
— Ребята! — голос у него дрожал, но был тверд. — Смотрите на этот огонь! Это не просто пламя. Осторожно, здесь всё иначе!
А через несколько минут к станции подъехал старший лейтенант Леонид Телятников, начальник военизированной пожарной части №2. Он шагал быстро, уверенно, будто шел в бой.
— Володя! — крикнул он Правику сквозь рев пламени. — Что тут творится?
— Леня, такого я еще не видел! — Правик показал рукой на развороченную крышу реактора. — Взрыв был такой силы, что полстанции снесло! И огонь… ты только посмотри, он синий, как будто светится!
Телятников прищурился, всматриваясь в зарево.
