Читать Курсив мой Онлайн и Бесплатно. Библиотека Читка

Мы были сотни раз поставлены перед фактами, образчиком которых может служить письмо-запрос Роллана к Горькому и его ответ, о котором я уже говорила. Когда Горький ответил, что преследований никаких нет, многие из писателей-эмигрантов пытались докричаться до европейской общественности, но перекричать Горького им не удалось, и в последующие годы – 25 лет – ни в Европе, ни в Америке интеллигенция в преследования писателей компартией не верила. Приведу одно из писем В.Ф. Ходасевича ко мне: ему удалось заинтересовать старого переводчика русских классиков Гальперина-Каминского (знавшего лично Льва Толстого) этим вопросом. Ходасевич хотел возразить Горькому во французской печати, сказать о пропавших бесследно поэтах и писателях в СССР, о самоубийствах, о “политике партии”, о цензуре, о страшных годах, которые настают для литераторов в России. Гальперин-Каминский, видимо, старался помочь ему в этом:

5 апреля 1928. Версаль.

Вчера утром, в кафе, я прочел письмо Гальперина и, не заходя домой, отправился в Париж. Постригся, вымыл голову и поехал к Гальперину. Именно его письмо окончательно убедило меня не печатать мой ответ на анкету[49]. Старика я обольстил и очаровал вдрызг. Теперь-то мы и стали друзьями до гробовой доски (надеюсь, все-таки она накроет его раньше, чем меня). И вот что порешили: Г-н напишет Роллану, чтобы тот прислал ему письмо Горького[50]. Это горьковское письмо Г-н перепечатает не в “L’Awenir”, у которого нет ни читателей, ни редактора, ни простора, – а в “Candide”. И тут же, рядом – мою большую обстоятельную статью, подвал, которую я напишу специально. “Candide” не “L’Awenir”, статья – не ответ на анкету, раздавить Горького по поручению французской редакции – не то, что в ряду других лепетать, отвечая на устарелую анкету. В довершение всего – потребую гонорар плюс в тот же день тисну все это (и Горького, и себя) в Возрождении.

Вот какой я умный. Но: о 2-м письме Горького, о моем грядущем ответе и о “Candide” – величайшая тайна. Никому ничего не говори.

Анкету “L’Awenir”, видимо, затеял Гальперин-Каминский, опрашивая писателей, что они думают о горьковском письме Роллану. Ходасевич старался пройти с этим вопросом в большую французскую еженедельную печать, считая, что “L’Awenir”, с которой Гальперин был близок, недостаточно веский журнал для такого серьезного дела.

Нужно ли говорить, что ничего из этого плана не вышло?

Великие мира сего, то есть нашего мира, не тоталитарного, в котором мы жили и с которым связывали себя, либо, как Андре Жид, годами доказывали достоинства режима великого Сталина, пока вдруг, съездив в СССР, не прозрели, либо, как Бернард Шоу, доказывали, ездили и не прозревали. В компании английских аристократических дур, настроенных, как и он сам, симпатично к кремлевскому Камбизу, Шоу в 1931 году съездил к Сталину на поклон. Вернувшись в Англию, он написал (изображая из себя старого шута) книгу о России (“The Rationalization of Russia”[51], между прочим, переизданную в 1964 году), где объявил “Риму и миру”, что в Советском Союзе “все преследования интеллигенции давно кончились”.

Да, чикагский журналист, превратившийся в автора романов, уезжал (третьим классом, конечно) на испанское побережье, а шведский художник, живя в гостинице, снимал для своей работы студию (возможно – без отопления и с уборной на лестнице), питаясь в дешевых ресторанах. Карибский виртуоз на пиле угощал свою подругу устрицами, а затем они ехали на скачки и в складчину ставили на Генерала Буланже – вдруг приходившего первым. Ничего этого мы делать не могли. Мы никуда не двигались. У нас была одна крыша. У нас на огне стояла одна кастрюля.

Перейти на страницу: