– Меня святая Тереза охраняет.
Я страшно рассердилась:
– Ни святая Тереза, ни святая Матрена еще никого ни от чего не охранили. Может быть облава на улице, и тогда вы пропали.
Но он совершенно уверен, что уцелеет. Мы обнимаем друг друга на прощание.
МАРТ
Очередное воскресенье у З.Н.Г. Она, по старой привычке, “принимает” от 5 до 8. Злобин готовит чай. Постоянные посетители: Лорис-Меликов (из Русского дома в Сент-Женевьев де Буа), Тэффи, какие-то дамы, иногда Мамченко, реже – я. Лорису, племяннику министра Александра II, лет восемьдесят. Он говорит на восьми языках, служил до 1917 года в министерстве иностранных дел, знает наизусть “Фауста” и добрую половину “Божественной комедии”.
Пришел Н. Давиденков, власовец[81], друг Л.Н.Г., с ним учился в Ленинграде, в университете. Долго рассказывал про Ахматову и читал ее никому из нас не известные стихи:
Я не могла сдержать слез и вышла в другую комнату. В столовой наступило молчание. Давиденков, видимо, ждал, когда я вернусь. Когда я села на свое место, он прочел про иву:
Это был голос Анны Андреевны, который донесся через двадцать лет – и каких лет! Мне захотелось записать эти стихи, но было неловко это сделать, почему-то мешало присутствие З.Н. и Тэффи. Я не решилась. Он прочитал также “Годовщину последнюю праздную” и наконец:
Тут я опять встала и ушла в гостиную, но не для того, чтобы плакать, а чтобы на блокноте Гиппиус записать все восемь строк – они были у меня в памяти, я не расплескала их, пока добралась до карандаша. Когда я опять вернулась, Давиденков сказал: “Не знал, простите, что это вас так взволнует”. Больше он не читал.
АПРЕЛЬ
Мы оказались в маленькой гостинице, около улицы Конвансьон, в ночь сильной бомбардировки северных кварталов Парижа (Шапелль). Мы спустились к выходу. Все кругом было сиреневое, и казалось, что бомбы падают прямо за углом и все горит. Небо было оранжево-красное, потом лиловое, и грохот был неописуемый, оглушающий и непрерывный. Это был самый сильный обстрел, который мне пришлось испытать. Я стояла и смотрела на улицу через входную стеклянную дверь, а рядом стояла М., и я вдруг увидела, как у нее поднялись волосы на голове. Может быть, мне это только показалось? Но я ясно видела, как над самым лбом вертикально встали ее волосы. Я закрыла ей лицо рукой, и они постепенно опустились.
АПРЕЛЬ
Рассказ Ш.Э. о поездке в Руан – она была “реквизирована” немцами, чтобы там петь в военном госпитале в концерте. О вечере и ужине с немцами, от которых она бежала без шубы в три часа ночи. В отеле не открыли, и проходящий капитан подобрал ее и повел к себе. Комната в портретах Гитлера, ружья, пахнет сапогами. Он, громко хохоча (рыжий и толстый), сварил кофе. Огромная собака, которой Шарлотта боялась еще больше, чем его самого. Потом, не дотронувшись до нее, капитан уложил ее в постель, а сам лег рядом на коврике на полу с собакой.
ИЮНЬ
Пошли купаться в маленькую речку, бегущую в трех километрах от Лонгшена, под плакучими ивами. Вода – до колен, но было так жарко, что и это освежило. Вода прозрачная, дно каменистое. Н.В.М. и Мари-Луиза старались плавать, а мы с М. помирали со смеху, глядя на них. Вышли, обсушились, оделись и пошли домой. И вдруг – жужжанье самолетов над головой: два истребителя (видимо – американцы) заметили нас, пикировали и начали жарить пулеметами по ивняку. Н.В.М., Мари-Луиза и М. легли на землю, в кусты, а я, как была, одетая, плюхнулась в воду. Через несколько минут они улетели. Мы еще полежали немного (я – в воде) и пошли домой, грустные, перепуганные и грязные.
ИЮНЬ
Бомбардировки ночью, от которых дрожит дом. А соловей заливается. И чем сильнее бомбардировки, тем звонче и страстнее соловей.
ИЮНЬ
На 3 июня в ночь страшно дрожал дом и грохотало в трубе, бились ставни, все ходуном ходило. И я дрожала, как все кругом. А соловью было нипочем.
ИЮНЬ
6-е. Сегодня они высадились в Нормандии.
ИЮЛЬ
Я встретила сестру С. Она сказала, что получила официальное извещение из штаба его армии: “Убит в бою под Черновицами, геройски защищая своего командира”. Мы молча постояли с ней, посмотрели друг на друга и разошлись.
АВГУСТ
