Но к пушке подскочил лишь наводчик Буряк. Он крутил головой и стряхивал с себя пыль и прилипшую к гимнастёрке землю. Шпак подошёл к Волкову и перевернул его на спину. На побледневшем лице бойца была кровь. Открыв глаза, он застонал, хватаясь рукой за плечо. И сам он был не свой, что-то бормотал себе под нос, но разобрать слова Шпак не мог. Наконец Иван отчётливо произнёс:
— Болит плечо, как будто кто-то вогнал в него иголку, а в голове шум...
— Лёгкая контузия, — успокоил его Шпак. — Это пройдёт. Давай к орудию!..
А заряжающий Игнат Рябов всё ещё лежал на земле, у ящика со снарядами. Старшина помог ему подняться.
— Ты что, ранен? — спросил он.
— Взрывная волна бросила на бруствер, и я зашибся малость... — пояснил заряжающий, но к пушке подошёл...
Бой разгорелся упорный. Расчёт старшины Шпака уничтожил три танка, четвёртый шёл прямо на их орудие, но неожиданно свернул в сторону, и снаряд, выпущенный из пушки, пролетел мимо.
— Вот сволочь, ушёл! — беззлобно выругался командир расчёта.
А пятая броневая машина, выскочив из-за догоравшего «тигра», рванула прямиком на артиллеристов, стремясь гусеницами смять орудие и уничтожить его расчёт.
— Погоди, стервец, я тебя сейчас поджарю! — крикнул Шпак.
Он схватил бутылку с зажигательной смесью, пробежал по окопу несколько шагов и затаился. Многотонный танк с грохотом взобрался на бруствер, перелез через узкий окоп, где сидел Шпак. В последний момент старшина увидел чёрное днище танка, и когда он отъехал подальше, Шпак ловко швырнул в него бутылку. Она глухо разбилась о броню, и танк вмиг охватило пламя. Люк открылся, из него стали выскакивать немцы в чёрных комбинезонах и что-то орать на своём языке. Из соседнего окопа по ним открыли стрельбу и пулемёта наши пехотинцы. Трое немцев упали замертво, а четвёртый наполовину вылез из люка, и его сразила пуля.
Танки не прошли, они повернули обратно.
После того как утихла стрельба, к Шпаку подошёл старший лейтенант Кошкин и коротко изрёк:
— Как прошёл бой, потери есть?
Шпак доложил, что вражеские танки на его рубеже не прошли, хотя пытались; расчёт уничтожил четыре танка из орудия, а пятого подожгли бутылкой с горючей смесью; есть потери — ранен в плечо подносчик снарядов рядовой Волков. Сейчас он находится в санчасти, где ему оказывают помощь.
— Да, твои ребята герои, Василий Иванович, — тепло произнёс Кошкин. — Тех бойцов, кто особенно отличился, представь к наградам — так распорядился командир дивизиона майор Белозёров.
— Такие люди есть, — промолвил старшина. — Я напишу на них реляции, кто и в чём отличился в бою, и принесу вам. Вы будете в блиндаже?
— Да, — весело бросил Кошкин. — Только не тяни с этим.
Кошкин ушёл. А Шпак лишь сейчас заметил, что к нему подошёл заряжающий Игнат Рябов.
— Что, навели порядок в ровике? — спросил старшина.
— Всё, что требовалось, расчёт сделал. — Рябов стал перечислять: — Комья земли убраны, осколков набралось целая каска, ящики со снарядами закрыты...
— Пушка цела? — сердито вскинул голову Шпак.
Он нахмурил брови и, чуть помедлив, бросил упрёк: — Ты нас чуть не подвёл.
«Всё ещё злится старшина, что заминка вышла во время стрельбы из орудия», — грустно подумал ефрейтор, а вслух промолвил:
— Пушка цела, правда, на щитке вмятина от осколка. А как её убрать, ещё не придумал. — Он смотрел на Шпака, и губы его улыбались.
— Ты чего это? — растерянно спросил старшина.
— Ловко вы бутылочку в танк бросили, немец вмиг запылал. — Рябов с огорчением и досадой добавил: — А я как есть растерялся, не сразу сообразил, что делать. Орудие-то сразу не повернёшь, а фашист уже пересёк окоп и уходил...
Шпак устало повёл бровями.
— Не беда, Игнат, ещё научишься...
— Что-то долго нет Волкова, — посетовал Рябов. — А может, его положили на лечение? — угрюмо добавил он.
— Ему надо в санчасти отлежаться: рана хоть и не опасная, но её следует лечить, — рассудил старшина. Он встал. — Вот что, Рябов: ты остаёшься в расчёте за меня, а я схожу в санчасть. Может, Волкову нужна ещё какая-то помощь.
— Привет ему от всех нас передайте, — попросил Рябов.
Шпак вернулся из санчасти повеселевшим, это заметил даже командир управления батареи лейтенант Семён Жаров.
— Что, твой Волков пошёл на поправку? — спросил он, глядя на старшину серыми выразительными глазами.
У Жарова были тонкие, как у девушки, брови, и бойцы иногда отпускали шутки в его адрес, чего он не терпел и был в обиде на тех артиллеристов, кто это делал. Шпак его уважал и не позволял ни себе, ни своим подчинённым подобных вольностей.
— Да, моему Волкову, как вы, Семён Юрьевич, изволили выразиться, стало лучше, — усмехнувшись, промолвил Шпак. — Плечо у него заживает, и через неделю он будет свеж как огурчик. А вот у Кольцова, нашего бывшего командира батареи, ранение посерьёзнее, и поправится он не скоро. — Старшина взглянул на Жарова. — А у вас что-то есть ко мне?
— Есть, Василий Иванович, — качнул головой лейтенант. — Когда тебя в блиндаже не было, звонил инструктор политотдела майор Лавров. Он приедет к нам к пяти часам вечера, просил передать, чтобы ты был на месте.
