В определенном смысле Реми не мог не согласиться с Генрихом. Но он также не мог забыть всех тех мужчин и женщин, которые видели разницу и жертвовали жизнями за дело гугенотов, умирая за право молиться по своему выбору. Жители Наварры болезненно пережили резню, устроенную в Париже над их соотечественниками. И известие, что их король бросает их дело, стало для многих последним сокрушительным ударом.
Реми попытался сохранить безучастное выражение лица, но его чувства, должно быть, все-таки прорвались наружу.
– Итак, вы знали, что ваш король трус и презренный отступник, – сказал Наварра, не спуская глаз с капитана. – Я удивлен, что вы по-прежнему готовы служить мне.
– У вас не было никакого выбора, сир.
– Вас бы это не остановило. Вы никогда не поступились бы своей честью и принципами ради спасения собственной шеи.
– Мои поступки не имеют никакого значения. – Ре ми передернул плечами. – Я же не король.
– Кое-кто и меня не считает королем. – Наварра спустил ноги на пол и сел, хмуро уставившись в свой бокал. – Их много, даже в Наварре, тех, кто теперь презирает меня. Они сравнивают меня с моим отцом и говорят, что я унаследовал его слабоволие, вместо того чтобы мужеством и умом пойти в мать.
– Так докажите, что они не правы, сир, – попытался убедить короля Реми. – Бегите отсюда и займите свое законное место, возглавьте дело гугенотов.
– Ну а если они правы? Делая свой выбор и принимая иную веру, я вовсе не думал о своих подданных, ради которых был обязан остаться в живых. Мною руководила единственная мысль, что я слишком молод, чтобы умирать. Я находил жизнь невероятно приятным занятием. – Лицо Наварры чуть просветлело, когда он продолжил: – Я и сейчас еще так считаю, и сегодня, как никогда раньше. Видите ли, капитан… я влюбился.
Реми с ужасом посмотрел на короля. Ему не надо было спрашивать в кого. Он попытался отнестись к признанию Наварры с легкостью, заставив себя натянуто улыбаться.
– Вот вам крест, Ваше Величество, я с трудом могу припомнить время, когда вы кого-нибудь не любили.
– Каюсь, истинная правда, – согласился Наварра и рассмеялся, рывком поднявшись на ноги. – В отличие от вас, моего бессердечного Бича, который так никогда и не был влюблен. Клянусь, я никогда не знал ни одного мужчины, столь невосприимчивого к чарам прекрасного пола.
«Невосприимчив к чарам всех, кроме одной», – мрачно отметил про себя Реми.
– Увы и ах, боюсь, я чересчур слаб в этом отношении. – Наварра притворно вздохнул. – Лет так с четырнадцати я слишком остро почувствовал, что женщины – лучшее из созданного Богом на нашей земле. А мадемуазель Габриэль Шене, бесспорно, прекраснейшая из них всех. – Реми постарался остаться безразличным, когда имя Габриэль сорвалось с губ короля. Наварра прошел мимо него и выглянул в окно. Он смотрел в ночь, и на лице застыло мечтательное сладострастие. – Само солнце стыдится сравнения с ее золотыми локонами, очи ее напоминают мне о прозрачных голубых ручьях в родных горах. Ее нежные алые губы обещают мужчине все вообразимые удовольствия. Кожа у нее белая, как свежие сливки, и такая гладкая, что шелкам далеко до нее, а ее крепкие и налитые груди так и напрашиваются на ласку.
Реми затаил дыхание. Если бы любой другой мужчина подобным образом говорил о Габриэль, он бы приказал тому замолчать, если не хочет, чтобы ему заткнули рот силой. Но он не мог себе позволить оборвать короля. Реми оставалось только до боли в суставах сжимать кулаки и слушать дальше, храня мрачное молчание.
Безучастность капитана, видимо, возмутила Наварру. Король прервал перечисление прелестей Габриэль и бросил на Реми нетерпеливый взгляд.
– Да вы и сами видели эту даму, капитан. Не могли же вы не заметить, насколько она изящна.
Реми скрежетал зубами. Да, он заметил. Боже правый, помоги ему.
– Она прехорошенькая, в этом я с вами соглашусь, – глухо и натянуто ответил он. – Но я уверен, что здесь, при дворе, вдоволь красивых женщин. Как и дома, в Наварре.
– Да, конечно, вдоволь, и на протяжении долгого времени я не находил в Габриэль особенной исключительности. Время от времени в ней проявляется нечто такое надменное, что держит мужчин на расстоянии. Но последнее время она позволила мне преодолеть эту ее надменность, и я улавливаю в ней проблески женщины, которая горяча, страстна и ранима. Я заглядываю ей в глаза и вижу там отпечаток какого-то тайного горя, и это еще долго после ее ухода преследует меня. – Наварра прервался, криво усмехнувшись. – Ну, конечно, вам не понять, о чем я говорю, капитан.
В том-то и заключалась беда, что Реми слишком хорошо понимал своего короля.
