Коди нажал на курок пневматического ключа, и между стенами эхом пошел гулять пронзительный визг. Повернувшись спиной к Мендосе, парнишка принялся за работу. Мендоса хмыкнул. Черные глаза стали мрачно задумчивыми. Коди ему нравился — Мендоса знал, что он умный парень и, помозговав, может стать не последним человеком. Но Коди изуродовал его сволочной папаша, парень позволил отраве старика просочиться в свои жилы. Мендоса не знал, что ждет Коди впереди, но боялся за юношу — слишком много жизней было у него на глазах растрачено впустую ради легкого золота Кейда.
Он вернулся в офис, включил радио и поймал испанскую музыкальную станцию из Эль Пасо. Около девяти мимо будет проезжать рейсовый автобус, направляющийся из Одессы в Чихаухау. Шофер всегда останавливался возле бензоколонки Мендосы, чтобы пассажиры могли купить в автоматах лимонад и конфеты. Потом шоссе N 67 опустеет (разве что проедет случайный грузовик), асфальт под звездным простором начнет остывать. Тогда, закрыв бензоколонку на ночь, Мендоса вернется домой и как раз успеет к позднему обеду и партии-другой в шашки со своим дядей Лазаро, который живет с супругами Мендоса на Первой улице Окраины, пока тикающие на стене часы в конце концов не подгонят время к ночи. Возможно, сегодня ему приснится, будто он гонщик, который с ревом носится вокруг грязных следов своей юности. Но, скорее всего, снов он не увидит.
Так минует очередная ночь, настанет очередной день. Мендоса понимал: так проходит жизнь человеческая.
Он прибавил громкость, слушая резкое пение труб музыкантов-марьячи и изо всех сил старался не думать о возившемся в гараже парнишке, который стоял на перепутье, и никто на свете не мог помочь ему осилить эти дороги.
Тени росли.
На скамейках перед «Ледяным Домом» сидели с сигарами и трубками старики, беседуя о метеорите. Слыхал от Джимми Райса, сказал один. А Джимми узнал от самого шерифа. Вот что я вам скажу — мне семьдесят четыре сравнялось не для того, чтоб меня пришибла какая-то каменюка из этого ихнего космоса, будь ей пусто! Еще немного — и свалилась бы она, окаянная, прямо нам на голову!
Все согласились, что чудом избежали гибели. Они поговорили о вертолете, который так и стоял посреди Престон-парка, изумляясь, как эдакой штуке удается летать, и на вопрос «Эй, залез бы ТЫ в такую?» все в один голос ответили: «Черт, я еще из ума не выжил!» Потом разговор плавно перешел на новый бейсбольный сезон — выиграет команда южан серию? «Когда рак свистнет, после дождичка в четверг!» — проворчал один из них, жуя окурок сигары.
В «Салоне красоты» на Селеста-стрит Ида Янгер укладывала на гель мышино-каштановые волосы Тэмми Брайант, болтая не о метеорите и не о вертолете, а о двух красавчиках, которые на нем прилетели. «Пилот — тоже мужичок что надо», — сказала Тэмми, которая видела его, когда он зашел в «Клеймо» за гамбургером и кофе — они с Мэй Дэвис, разумеется, почувствовали, что им совершенно необходимо забежать туда перекусить. «Видела бы ты, как эта дрянь Сью Маллинэкс крутилась по всему кафе! — по секрету сообщила Тэмми. — Стыд, да и только!»
Ида согласилась, что Сью — самая наглая стерва из всех давалок, какие являлись на свет Божий. А задница у Сью все растет да растет — вот, кстати говоря, что бывает, если трахаться слишком часто.
— Нимфоманка, — сказала Тэмми. — Простая нимфоманка.
— Да уж, — ответила Ида. — Простая, как мычание.
И обе прыснули.
На Кобре-роуд, за магазином готового платья «Выгодная покупка», почтой, булочной и «Замком Мягких Обложек», мужчина средних лет, щуря глаза за очками в тонкой металлической оправе, сосредоточенно протыкал булавкой брюшко небольшого коричневого скорпиона, которого утром нашел в опрысканной «Рейдом» кухне. Мужчину звали Ной Туилли, он был бледным и тощим, прямые черные волосы уже тронула седина. Тощие пальцы Ноя проткнули скорпиона булавкой и приобщили к коллекции прочих «дам и господ» — скорпионов, жуков, ос и мух, пришпиленных к черному бархату под стеклом. Ной сидел у себя в кабинете. Тридцать ярдов отделяли сложенный из белого камня дом Туилли от кирпичного здания с витражным стеклом в окне, гипсовой статуей Иисуса меж двух гипсовых же кактусов и вывеской «Городское похоронное бюро».
Отец Ноя умер шесть лет назад, оставив сыну свое дело — сомнительная честь, поскольку Ной всегда хотел быть энтомологом, — и он лично удостоверился, что отца похоронили в самой жаркой точке Юккового Холма.
— Нооооой! Ной! — От пронзительного крика спина Туилли окостенела. — Сходи, принеси мне кока-колы!
— Минутку, мама, — отозвался он.
— Ной! Моя передача началась!
Ной устало поднялся и прошел по коридору к комнате матери. Мать, одетая в белый шелковый халат, сидела, опираясь на белые шелковые подушки в кровати под белым балдахином. Лицо, казавшееся под толстым слоем белой пудры маской, обрамляли крашеные огненно-рыжие волосы. На экране цветного телевизора крутилось «Колесо Фортуны».
— Принеси колу! — приказала Рут Туилли. — Во рту сухо, как в пустыне!
