В книгу «Кусочек жизни» Надежды Тэффи (1872–1952) вошли рассказы о русском Париже. Насмешливая уменьшительность в названии прячет за собой внутренний трагизм: меткая ирония в произведениях «королевы русского юмора» часто соединялась с нежностью и жалостью. Герои книги — эмигранты, «разношерстные и разнопородные существа, совсем чужие друг другу, может быть, искони по природе своей взаимно враждебные», которые «сбились вместе и называют себя общим именем "мы"».Помимо произведений из прижизненных сборников, в книгу включены неизвестные современному читателю рассказы из эмигрантской периодики, мемуары Тэффи о ее современниках и воспоминания о самой писательнице.
© Николаев Д. Д., Трубилова Е. М., составление, вступительная статья, комментарии
© Бондаренко А. Л., художественное оформление
© ООО «Издательство АСТ»
В начале ХХ века имя Надежды Александровны Тэффи знала, без преувеличения, вся читающая Россия. В любви к писательнице сходились люди самых разных возрастных категорий, социального статуса, политических взглядов и литературных пристрастий, среди которых были последний российский император и будущий советский вождь, скандально известный старец и председатель Временного правительства. Что до простых почитателей Тэффи, их число измерялось миллионами. Отчего же тогда в 1919 году, со многими злоключениями и лишениями, она ступит на борт парохода «Великий князь Александр Михайлович», держащего курс из Новороссийска в Константинополь, и уже никогда больше не вернется в Россию? Чтобы понять причины эмиграции писательницы, обласканной славой на родине, обернемся на два года назад.
1917 год. Подобно многим демократически настроенным собратьям по перу Тэффи горячо приветствует Февральскую революцию, отмежевываясь от тех, кто заговаривает об отъезде из взбаламученной России. В июньских публикациях газеты «Русское слово» она с презрением говорит о «так называемой интеллигенции», которая разочарована революцией, совсем, как выяснилось, не похожей на «карнавал в Ницце». Готовая мириться с неизбежными трудностями революционного времени, Тэффи призывает потерпеть и сограждан: «Чем хуже и страшнее, и противнее все то, что мы видим, тем более мы должны радоваться, что свершилась наконец революция, что теперь открыт путь к свободной борьбе со злом. Какой хирург огорчился бы, если бы, вскрыв живот пациенту, умирающему от аппендицита, увидел гнойник, а не букет роз? <…> Каждый понимает, что возврата нет, что операция была предпринята, когда Россия уже умирала» («Дезертиры»). Она еще верит в социализм как «великую идею», к которой просто по недоразумению пристроились опорочившие ее большевики. «Какая огромная работа — снова поднять и очистить от всего этого мусора великую идею социализма!» — убежденно восклицает писательница. Отношение к самим большевикам у Тэффи снисходительное — как к недалеким, лишенным политической интуиции, но не опасным последователям своего фанатика-вождя. Ленин остается в ее глазах таким, каким запомнился по их недолгой совместной работе в газете «Новая жизнь» в 1905 году: «искренний и честный проповедник великой религии социализма», но, к сожалению, лишенный «вдохновения», «взлета», «огня» («Немножко о Ленине»).
Но вот на смену Февралю пришел Октябрь, и многие из тех, кто еще недавно ликовал, приветствуя революционные преобразования в России, с беспомощной растерянностью и испугом смотрели на то, что за этим последовало. Если перевести это в метафорическую плоскость, можно припомнить опубликованный в журнале «Огонёк» за год до революции рассказ Тэффи «Апельсин» — о сосуществовании бок о бок двух миров, непонятных и чуждых друг другу.
В одном из них — мире девятилетней дворянки Кишмиш — звучит нежная музыка, женщины носят кружевные платья, от них неуловимо пахнет тонкими духами, братья-задаваки демонстрируют «стигматы дендизма», героине снятся изысканные сны про «совсем прозрачную, голубую лодку и серебряные камыши», а самое страшное, что можно себе представить, — это есть рыбу ножом. В мире Ганки, простой деревенской работницы, радости бесхитростны — краюха хлеба да головка чесноку («Очень было страшно, что Ганка ест такую гадость <…> Уж лучше бы рыбу ножом»), ее быт примитивен: холщовые рубахи, лопаты, которыми полют дорожки в саду, из нарядов только красный кушак. Да еще дворня судачит про какую-то темную историю с солдатом, от которого у Ганки ребеночек… По-детски влюбленная, завороженная природной красотой и веселой ловкостью Ганки, Кишмиш, желая порадовать своего кумира лучшим из того, что знала на свете, решается на преступление — украдкой берет для нее в кухне апельсин. Символ солнца, красавец, радость! Никогда не видевшая заморской диковины, Ганка, не чистя, надкусила кисло-горькую корку и — сморщившись, выплюнула. «Я стала воровкой, чтобы дать ей самое лучшее, что я только знала в мире. А она не поняла и плюнула».
Интеллигенция, восторженно принявшая Февральскую революцию, была такой вот Кишмиш из нежного, тонкого, кружевного мира, которая влюбилась в придуманную ею грубую, шершавую красавицу Ганку. Октябрь многих из них отрезвил.
На протяжении всего нескольких месяцев отношение Тэффи к происходящему в России меняется: от радостно-приподнятого воодушевления и призывов к разумному терпению к растерянности и осознанию невозможности жить в стране, вдруг ставшей чужой. Названия фельетонов королевы русского смеха становятся все мрачнее и безотраднее: «Рассудок на веревочке», «Гильотина», «Еще похороны», «Из мертвого города», «Новый психоз», «Убиенные рабы» и т. п.
