Он спустился вниз, пересек приемную и вошел в кабинет доктора Келси. Закрыв дверь, сел в кожаное кресло и стал ждать. В буфете стояла бутылка виски, и он выпил две полные рюмки. Где-то в глубине коридора запищал ребенок. «Интересно, чей?» — пронеслось у него в голове. Он выпил еще и снова сел, обхватив голову руками. Прошло много времени, когда, наконец, открылась дверь, и в кабинет вошла Фрэн Уолкер и остановилась на пороге. Спокойная, невозмутимая, в белом накрахмаленном халате.
Она закрыла дверь и произнесла бесцветным голосом:
— Мальчик. Кило триста. Синюшный, конечно. Пока все хорошо.
Он поднял голову.
— А Мар? — спросил он.
— Миссис Макфай… Миссис Монфорд… С ней все в порядке. — Фрэн пересекла комнату, наполнила его рюмку и сунула ему в руку.
— Фрэн…
— Молчи. Ни слова.
Он залпом осушил рюмку, а Фрэн стояла рядом и смотрела на него, облизывая и без того влажные губы. Когда она забирала у него рюмку, рука у нее дрожала.
— Вы женаты, и это твой ребенок, и все началось еще тогда?
— Да.
— Я знала, что ты ее любишь. Но я не все знала. А теперь я знаю все-все.
— И все остальные тоже. — Он крепко зажмурил глаза и открыл их только тогда, когда услышал голос Сола Келси: «Ты можешь зайти к ней».
Он пошел за Солом. Они поднялись на лифте, прошли по коридору с зелеными стенами до комнаты 4«Б». «Как раз рядом, — подумал он, — 2«Б» — для Лэрри и теперь 4«Б» — для Мар».
Сол открыл дверь. Мар лежала тихо, словно спала. Она медленно подняла веки. Глаза у нее были черные и блестящие.
— Мальчик, — прошептала она.
— Да.
— С ним все в порядке и со мной тоже. Видишь, Бог не оставил нас. Он услышал и не оставил нас.
— Мар.
— Мы купим ему шотландского пони. Я научу вас обоих ездить верхом. — Она улыбнулась и закрыла глаза.
Он поцеловал ее и вышел. В коридоре доктор Келси сказал:
— Мне потребуется история болезни.
— Она у доктора Стафиноса, больница «Коттедж» в Нантукки.
— Сейчас же сделаем рентген. Ее чем-то лечили, конечно.
— Стрептомицин.
— Прекрасно. На ребенка особенно не рассчитывай, Гай. Он, конечно, может и выжить. Только я таких случаев не помню.
— Я знаю.
— Ну разумеется. — Он повернулся и пошел к лифту. Обернувшись, добавил: — Между прочим, пару недель назад пришло разрешение — если тебя это, конечно, еще интересует.
— Нет, уже нет. — Проходя мимо большого окна, за которым находились боксы, Гай увидел Иду Приммер, прилаживающую кислородные трубки крошечному краснолицому малышу. Она заметила его и смутилась. Он пристально смотрел на новорожденного. Сколько он их перевидал — все были на одно лицо. А этот совсем другой, думал Гай. Меньше, конечно, но дело не в этом. Он совсем другой, потому что это его ребенок и еще потому, что он скоро умрет.
Город был рассержен, шокирован, возмущен, оскорблен, растерян.
Клара Коффин сказала:
— И как я раньше не догадалась. Эти ее невинные большие черные глаза, такие красивые и печальные. Подумать только — все это время она только тем и занималась, что затаскивала мужика к себе в постель.
— Клара! — рявкнул Сай.
— Ну разве я не права, а?
— Клара, обычно мужчина затаскивает женщину к себе в постель.
— В данном случае все было как раз наоборот. — Упорствовала Клара. — Именно она залезла ему в штаны.
— Клара, женщина больна, может быть, даже умирает.
— На все воля божья, — отрезала Клара.
Доктор Боллз уверил свою жену, что возвращение Гая в Ист-Нортон никоим образом не повлияет на его статус. «Ему уже разрешили практиковать. Да, но где он возьмет пациентов? Кого он будет лечить в этом крошечном городке, где теперь каждому известна вся подноготная этого дела?»
Миссис Маннинг печально призналась судье, что гороскоп Гая явно не предусмотрел такого поворота событий, в связи с чем она решила оставить свое глупое увлечение и заняться йогой. Конечно, она теперь слишком стара, чтобы стоять на голове или прокалывать ноздри иголками, или, скажем, спать на гвоздях. Но ведь есть же и не такие болезненные, более достойные упражнения, и отныне она каждый божий день в течение сорока пяти минут будет заниматься самосозерцанием.
Старый судья одобрительно кивал. Он чувствовал громадное облегчение. Наконец, он мог не бояться того, что в один прекрасный день звезды скажут ей ужасную правду, подвергнув тем самым смертельной опасности его супружескую жизнь и материальное благополучие. Миссис Маннинг, видимо, проведет теперь остаток своих дней, сидя в позе «лотоса» на полу гостиной, прислушиваясь к собственным ощущениям. Пусть сидит хоть до второго пришествия — ему все равно.
