Листья шелестят по стеклу… Залив, освещенный октябрьским солнцем, нестерпимо синего цвета… Октябрь… Мар сказала, что сейчас октябрь… А боль еще сильнее, чем месяц назад… Пронзительная боль во всем теле, с ней уже не могут справиться облучения и мази и даже те дозы морфия, которые ему дают… Смерть медленно вползает в него, как змея… Часами он испытывает только боль, ничего, кроме боли… Иногда сквозь боль проступают пятнами чьи-то лица, склоняются к нему чьи-то смутно знакомые силуэты… Лица из прошлого… Лежать, пока они не приблизятся, потом быстро подняться и выстрелить… Утки над топью… Мужчины в шлемах, похожих на дамские шляпки моды двадцатых… У меня в заднице шрапнель, лейтенант… Какие могут быть шутки, лейтенант, это чертовски больно… Прекрати, говорю, этот дурацкий смех… Перестань смеяться, Мар… Я все делаю по схеме… три полки… 12, 10 и 8 дюймов… Когда же я закончу этот шкаф?… Когда?… А когда я подстригу кусты роз, и посажу тюльпаны, и покрашу ванную?… А когда мы снова будем спать вместе?… Твои прохладные ноги и прохладные груди, прохладные пальцы и губы, потом все становится теплым, как будто внутри пылает огонь… Затем медленно, медленно все опять остывает, становится прохладным… как раннее утро на топи… первое купание в заливе… нет, не прохладно, а холодно… ледяной холод в черной воде… Боже, холодно! Боже, Гай, ужасно холодно… Они не такие уж холодные, старик, эти двое… как они смотрели на нас весь день… Ты займись той, что пониже, а я буду соблазнять высокую. Клянусь, что побываю в раю раньше тебя… Да, теперь они уже не девственницы… Но ты думаешь, я кому-нибудь расскажу?… Хоть кому-нибудь?… А ты собираешься рассказать отцу Феррано?… Священнику?… Зайти прямо в кабину и все ему рассказать?… Как там внутри, Гай?… Жутковато?… Должно быть, жутковато… Нет, нет, я не боюсь… Давай попробуем… Болезнь Ходжкина… ужасная болезнь, хуже свинки или импетиго, хуже конъюнктивита или ангины… Иди домой и отдохни… Отец… Дорогой, старый, несчастный отец, которому всегда было наплевать на меня. Который хотел убить человека за то, что я остался жить… два года в лечебнице… Ему наплевать было на меня тогда… зато теперь он просто сходит с ума, теперь, когда я умираю и когда уже поздно проявлять отцовские чувства… слишком поздно для всего, кроме этой боли и неподвижности… медленно, медленно повернуть голову, совсем немного, широко открыть глаза и увидеть солнце и падающие листья, и белую яхту на глади залива… Он тебе понравится, Мар, старый друг… надеюсь, что он тебе понравится… будете кататься на яхте в открытом море… и может, однажды, после долгих морских прогулок, после того, как утихнет боль и все будет кончено… может быть, тебе не придется возвращаться в Атланту к своей ненавидящей янки благочестивой, старенькой маме… не придется возвращаться назад… потому что, может быть, ты и Гай… может быть… Почему бы нет?… И возможно, даже дети… у нас уже не будет детей… мой ребенок… твой ребенок… ребенок Гая… твой ребенок… Все мы — дети Божьи… Господи, помоги мне… Помоги Мар и отцу, и Гаю… Господи, спаси мою душу. «Когда я ложусь, я молюсь, чтобы Господь не оставил меня. Если мне суждено умереть во сне…»
— Он просыпается, — сказала Мар.
— Да. — Гай посмотрел на Лэрри. Лицо его было похоже на маску, но ресницы уже начали трепетать. Гай снова отвернулся к окну. Деревья стояли совершенно голые. Последние листья собрали и теперь сжигали в маленьких кострах по краям лужайки. Дым вился в холодном воздухе, почти скрывая далекие коттеджи на берегу, крошечные фигурки рыбаков во фланелевых рубашках и ветровках, мелькающие в неспокойном, в белых барашках, море.
— Больше не пойдете на яхте? — услышал он за спиной хриплый шепот Лэрри.
— Завтра Чет Белкнап ставит «Джулию» в свой ангар.
— Значит, сегодня не будете кататься?
— У меня еще несколько вызовов, да и холодновато сегодня, — ответил Гай. Хотя солнце еще хорошо грело через окно. Он снова повернулся к Мар, которая сидела, уставившись в пол. Надтреснутый голос Лэрри продолжал:
— Мар предстоит долгая зима, может, ты еще раз побалуешь ее, перед тем как поставишь «Джулию» на прикол?
— Я не против, если она хочет. — Он повернулся и быстро зашагал к лифту. Мар молча последовала за ним. Когда они ехали в машине, она вдруг усмехнулась:
— Тебе не хочется?
— Я просто немного занят.
— Но надеюсь, не слишком.
— Не слишком.
— Мы можем и не выходить в море.
— Лэрри будет смотреть в окно.
— Ему кажется, что он может заставить меня наслаждаться жизнью.
— А разве нет?
— Не таким образом.
А каким, хотелось ему спросить. Каким же? Но вместо этого он сказал:
— Уже нет времени переодеваться. Придется ехать так.
Он поставил машину у дока и молча зашагал рядом с ней по скрипучему настилу, и Цезарь тихонько затрусил сзади.
