Зонтик Иды был достаточно большой, чтобы укрыть от дождя их обеих. Но Фрэн нравилось чувствовать на лице дождевые капли. Влага была холодной, она напоминала ей и фруктовое мороженое на палочке, и купания в гранитовом бассейне, и другие приятные вещи ее придуманного детства. Это отвлекало ее внимание от гроба и монотонного голоса священника, зловещих черных силуэтов деревьев и замерзших венков, и трогательных маленьких флажков на солдатских могилах, которые тоже застыли и даже не трепетали на ветру.
Потом неожиданно все кончилось.
— Ты промокнешь, — прошептала Ида.
Фрэн не ответила.
— Давай под мой зонтик.
Фрэн покачала головой. Растаявшая льдинка соскользнула с ее лба. Она увидела, как Сэм Макфай наклонился и дотронулся до камня рядом с могилой Лэрри. На нем была надпись: «Кора Макфай… Любимая жена… 1895–1921». Сэм провел рукой по надписи. Рука без перчатки дрожала на холодном камне. Сэм медленно распрямился и посмотрел на Гая Монфорда. Вся левая сторона его лица начала дергаться, и в плачущих глазах был страшный укор. Миссис Макфай коснулась его руки. Сэм отшатнулся и быстро пошел прочь мимо блестящих от дождя надгробий и маленьких неподвижных флажков. Лицо его продолжало жутко дергаться.
— Пойдем, — позвала Ида.
Фрэн изо всех сил старалась не смотреть на миссис Макфай. Но не могла отвести от нее взгляда. Глаза ее словно застыли под холодным дождем. Люди расходились. И только миссис Макфай не двигалась с места. Она была очень печальной и очень красивой. Медленно подняв глаза от свежей могилы, она взглянула в лицо Гаю Монфорду. Он подошел ближе, кивнул и коснулся ее руки, очень мягко, как врач, — впрочем, подумала Фрэн, в такой момент врач вел бы себя несколько иначе.
— Ну что, — сказала Ида. — Ты весь день собираешься здесь стоять?
Фрэн крепко зажмурила глаза, потом снова открыла их.
— Нет. Я уже иду.
Гай услышал ее голос. Он посмотрел на нее и слабо улыбнулся. И его глаза сказали ей все. Все — все до капельки — все было в этих глазах. О боже, каким глупым, наивным, сентиментальным ребенком она была!
Она повернулась и пошла вместе с Идой к больнице. Ида старалась прикрыть и ее своим зонтиком, но Фрэн по-прежнему предпочитала идти под дождем. Ида спросила:
— Ты видела миссис Макфай? Какое у нее милое грустное лицо.
Фрэн ответила:
— Да.
— Боже, представляю себе, что она должна чувствовать. Если бы мне пришлось вот так потерять мужа!
Фрэн промолчала.
— Поэтому, может быть, и хорошо, что я решила стать сестрой милосердия. Я хочу сказать, что одно время Гарри и слышать об этом не хотел. Но я без обиняков заявила, что моя профессия значит для меня гораздо больше, чем любой мужчина — кто бы он ни был. Я и теперь так думаю, поэтому как только у мужчин появляются серьезные намерения, я умываю руки, просто не хочу связываться. Конечно, с Гарри у нас дело зашло слишком далеко, а представь, если бы мы поженились и если бы он вдруг вот так же умер — такой же ужасной смертью…
— Да, — сказала Фрэн.
Они шли по мокрым тротуарам. Ида говорила о том, что ее поведение разбило сердце Гарри. Она говорила, что такое горе, должно быть, разбило сердце миссис Макфай. Только о своем сердце, разбитом Гарри в Рочстере, штат Нью-Йорк, Ида не сказала ничего, о сердце, разбившемся еще много раз во многих других местах незнакомыми мужчинами, никогда не приходящими на второе свидание.
Они добрались до больницы и прошли по обледенелому гравию к общежитию, куда когда-то заводили на ночь лошадей миссис Сайрис Миллз. Фрэн, не раздеваясь, села на кровать. Одна из сестер спросила:
— Доктор Келси был на похоронах? — Ида ответила: «Да», а старая толстая сиделка сказала: «Он вернется не раньше половины девятого».
Фрэн сняла платок со своих светлых волос и стряхнула с него растаявшие льдинки.
— Что с тобой? — спросила Ида.
— Ничего.
Зазвонил телефон. Из коридора позвали: «Фрэн Уолкер!» Фрэн встала и быстро пошла к телефону.
— Фрэн? — У Берта был обеспокоенный голос. — Я знаю, что ты была на похоронах, иначе я позвонил бы тебе раньше.
— Да, Берт.
— Знаешь… я подумал… погода такая паршивая. И мне одному ужасно тоскливо. Ты ведь никогда не была у меня дома, всегда отказывалась, что кто-то может тебя увидеть. Но сегодня, уж точно, на улице никого не будет…
— Да, Берт.
— И мы не были вместе — ты понимаешь, что я хочу сказать, — с той самой ночи.
— Я знаю. — Ей так хотелось, чтобы он перестал унижаться и умолять.
— И я подумал…
— Да, Берт.
— Так ты придешь?
— Да… Да… Да… Да! — Она почти кричала.
На другом конце провода некоторое время молчали. Потом Берт спросил с опаской: «В половине девятого сможешь?» Спросил, не смея поверить, что она согласилась.
— В девять, — сказала она.
— Фрэн…
— Я должна поговорить с доктором Келси. Я должна… поговорить с доктором… Келси! — Фрэн повесила трубку. Прижавшись лбом к телефону, тихо простонала: «О боже».
Потом пошла в ванную и умылась холодной водой.
