Тьма и свет… Ничего необычного. Этот мир ничем не удивит и не порадует. Только поддержать это стабильное уныние призваны существа другого рода: безукоризненно мудрые, отважные и честные. Или нет? В этом мне придётся разобраться, начиная с первого вдоха новой жизни, ведь быть кустосом, значит быть балансом разбушевавшихся сил. Только не в моём случае, потому что быть человеком для меня важнее. И пусть равновесие, требования и правила катятся ко всем чертям, когда в крови бурлит любовь.
Моя вечность состоит из трёх цветов, объединённых в беспрерывно повторяющийся цикл. Этот цикл можно было бы приравнять к человеческому дню, если я не придумала человечество, конечно. Если бы мне светило солнце. Если бы я жила. И ещё очень много всяких «если».
Моя вечность это боль. Как цвета в цикле сменяют друг друга, так и одна боль сменяет другую. Когда-то давно, в самом начале, животный страх пробирал меня в предвкушении новой боли, сейчас нет. Выработалась толерантность, если можно так выразиться. Если к боли вообще можно привыкнуть.
Я начинаюсь со светло-розового тумана в лучах рассвета, так я это себе представляю. Тогда болит верхняя часть. Первое время боль заполняет всё сознание, но потом становится терпимо и даже прочти нормально. На это уходит время. Но время единственное, что у меня есть кроме боли. Проблема в том, что, когда я уже привыкаю, подлаживаюсь под накатывающие жгучие волны и терпеть становится легче, мой невинный розовый ад сменяется зелёным, и боль перемещается в самый центр меня. Обдаёт жаром и пронзает холодом. Она приходит в движение, медленно перетекая на новое место, будто растягивая удовольствие. Будто ждёт, даёт прочувствовать каждый миллиметр новых «прекрасных» ощущений. И снова начинаешь привыкать, а когда привыкнешь, зелёный сменится голубым и боль уйдёт вниз. И спустя время – на новый круг.
Боль это всё, что я о себе знаю. Но я многое знаю о мире. Мире, в реальность которого хочу верить, мире, в который хотела бы попасть. Он совсем неидеален, но он так разнообразен и эмоционален, что притягивает существо, живущее в боли. Что-то во мне противится этому миру, будто он причинил мне много страданий, словно мне пришлось отказаться от него. Но это малая бессознательная часть меня. Я так много о нём знаю, так многое вижу и помню. Это мир, наполненный людьми, которые за свою недолгую жизнь совершают множество ошибок. Это мир, в котором правит гнев и радость, в котором борются вечные тьма и свет. Хотя нет, в этом мире нет ничего вечного, и это прекрасно. Я наблюдаю за ним со стороны. Меня печалит и озадачивает, что я не там, не среди них. Мне не верится, что возможно было отказаться от мира ради этого вечного цикла боли. Или, быть может, это моё наказание? Вечные вопросы, на которых нет ответа. И мне остаётся только надеяться, что этот мир не плод моих фантазий…
Голубая прозрачность океана начала исчезать, всё во мне подобралось, готовясь к новому переходу. Последние три цикла были особенно тяжёлыми, боль усиливалась, пульсировала, жила и развивалась. Укрепилось ощущение, что она эволюционирует внутри меня и вокруг. Она будто испытывала приделы своих возможностей, приделы моих способностей.
Через какое-то время пришло робкое осознание, что впервые цвет отсутствует. Мой мир казался прозрачным и слегка рябил. Недоумение и настороженность. Впервые за долгую вечность что-то изменилось, и это не могло не пугать. Впервые пришло ожидание боли, именно ожидание и страх того, что она не придёт. Неизвестность всегда пугает, потому что она непредсказуема и этим опасна. Перед неизвестностью ты бессилен и беспомощен, обнажён. Ты можешь только ждать и принимать то, что она тебе приготовила.
Вдруг пропало ощущение невесомости, и меня потянуло вниз. Удар. Что-то огненное входит в меня, и я впервые издаю хриплый звук. Совсем как человек.
Сквозь подрагивающую прозрачную плёнку стала прорисовываться серая шершавая поверхность бетонной плиты. Приподнявшись на трясущихся конечностях, я начала рассеяно озираться, пытаясь сфокусироваться хоть на чём-то, собрать воедино расплывающееся изображение. Впервые я смотрела, впервые видела. Сквозь мутную пелену я зрительно воспринимала то, что меня окружало, и прежде всего – себя. Мне всегда была интересно, какая я. Состою ли я только из боли? Или, быть может, у меня всё же есть какая-то телесная оболочка? По первым ощущениям я ничем не отличалась от людей: у меня были человеческие руки и ноги, тело было покрыто остатками какой-то склизкой желеобразной субстанции голубоватого цвета. Там, где она осталась на теле, я ощущала боль и жжение.
