Он ругательски ругал болтуна и позера Ростопчина, который задержал присылку шанцевого инструмента; ругал «безруких» ополченцев, не знающих фортификации, не имеющих понятия, как делаются туры и фашины. Толь сказал, что земляные работы везде не смогли быть окончены и что на Центральном редуте едва часть люнета имеет амбразуры, одетые фашинами. А Наполеон, которому не так уж надо было усиливать позицию, укрепил свой левый фланг у Бородина и даже построил на всякий случай три моста через Колочу.
– Не горячись, Карлуша; может, мы и так не ударим завтра в грязь лицом. Вот Лихачев рассказывал: уговаривал своих солдат быть храбрыми, а они говорят: «Ваше высокопревосходительство, чего нас уговаривать? Стоит оглянуться на матушку Москву, так на самого черта полезешь!»
– Я это знаю, ваше сиятельство, но вы сами когда-то в корпусе частенько изволили напоминать нам мудрое изречение Вобана: «Командир должен быть щедр на солдатский пот, но скуп на солдатскую кровь», – ответил Толь.
– Это все верно, Карлуша, но разве мы с тобою виноваты в том, что в армии не хватает лопат? Ну, ступай отдыхать; завтра нам всем предстоит нелегкий денек. А как у нас в лагере, как настроение?
– Настроение бодрое. Люди готовятся по-настоящему, осматривают вооружение. Настроение серьезное.
– А у французов – слышишь? – песни, музыка. И смотри, сколько огней, – показал на окно Кутузов.
– Что ж, им чужого леса и чужих дров не жалко! – ответил Толь. – Спокойной ночи, ваше сиятельство!
И квартирмейстер Толь ушел.
Михаил Илларионович постоял у окна, барабаня пальцами по подоконнику, потом подошел к ломберному столу, глянул на кроки, которые давно уже знал наизусть, и направился к кровати.
Михаил Илларионович лег, но повторилось обычное, стариковское: сон не шел. Уже разошлись писаря, ушли спать Кайсаров и Кудашев, улеглась и затихла вся главная квартира, а Кутузов все не спал. Завтра должно решиться многое, судьба многих тысяч людей.
Он ворочался на кровати, стоявшей у зеленых изразцов холодной печки, слушал, как за окном по-осеннему завывает ветер.
Наконец уснул.
Но спокойно отдохнуть не дали: перед светом его разбудил гонец от Ростопчина. Московский главнокомандующий, сочинявший глупые объявления для жителей Первопрестольной и охотившийся не столько за настоящими, сколько за мнимыми шпионами, наконец-то слал часть лопат, кирок и буравов, обещая прислать еще через день.
– На что же годны сегодня все эти лопаты? – усмехнулся Кутузов.
Спать он уже не мог. Михаил Илларионович полежал еще с полчасика, а потом решительно сбросил ноги с постели и громко позвал:
– Ничипор!
Через несколько минут весь старый господский дом ожил – в нем заговорили, заходили люди, поднялась суета. За ним проснулись и другие избы, где размещался штаб и свита. Главнокомандующий собирался ехать в Горки, поближе к войскам и неприятелю.
Михаил Илларионович на скорую руку позавтракал и, не надевая парадного мундира, как делали многие генералы и офицеры, а все в том же сюртуке и в той же бескозырке поехал к правому флангу.
Восток только розовел, как стыдливая красная девица.
Коляска простучала колесами по мосту через ручей Стонец и выехала с проселка на новую Смоленскую дорогу.
Вот справа к самому тракту подбежал березняк, тронутый золотой осенней желтизной. Приятно пахнуло грибами и прелыми листьями. А слева из-за аллеи лип выглянул длинный барский дом Михайловского, стоявший над чуть струившейся речонкой Стонец. Весь двор и дорога к имению Князькова были забиты телегами и лазаретными фурами: здесь располагался главный полевой госпиталь. Скоро здесь, на речке Стонец, застонут раненые…
В Михайловском все еще спало. Кутузов высунулся из коляски и махнул рукой. Его любимый адъютант ротмистр Дзичканец, ехавший верхом у коляски, нагнулся с седла к Михаилу Илларионовичу.
– Что прикажете, ваше сиятельство? – прикладывая руку к своей высокой черной уланской шапке, спросил он.
– Голубчик, забеги сюда, – кивнул главнокомандующий на Михайловское. – Разбуди медикусов, скажи – пора!
У самых Горок стояли 2-й кавалерийский корпус Корфа и 4-й пехотный Остермана. Тут уже дымились костры, люди ели кашу, готовясь к делу.
А вот, у молодой березки, полосатый верстовой столб с цифрами: 9 -
До Смоленска уже 296, а до Москвы только 108…
Горки.
Вернее, место, на котором еще четыре дня тому назад стояла богатая веселая деревня, а теперь только торчали трубы да уцелевшие кусты и деревья указывали, где были дворы. Солдаты разобрали Горки на дрова – все равно сгорят в бою, как сгорело Шевардино. И только с краю, у оврага, уцелел один двор – дом, сарай и амбар. Их оставили для нужд штаба.
Михаил Илларионович вылез из коляски и пошел на холм. Казак нес за ним скамейку.
Из колясок, дрожек вылезли штабные генералы. Штаб-офицеры, ехавшие верхом, слезли с коней.
Михаил Илларионович облюбовал одно место. Здесь, видимо, стоял большой дом: лежали камни фундамента да торчали изломанные кусты сирени.
Штабные офицеры, ежась и позевывая, ходили по холму. Ординарцы и вестовые устраивали коней.
