Командующий 1-й армией нагнулся к свече денщика, прочел приказ и закричал:
– Что, отступать?!
Спокойный Барклай де Толли был взбешен донельзя. Он ругался по-русски и по-немецки, не стесняясь своих офицеров, которые проснулись от его крика и тоже были изумлены таким приказом: в русской армии все были убеждены в своей победе. Барклай ругал Беннигсена. Он считал Беннигсена единственным виновником отступления.
– Я поеду сам к князю!.. Я поговорю!.. – заторопился Барклай, сдергивая с гвоздя висевший на стене парадный мундир со звездами.
– Ваше превосходительство, вторая армия генерала Дохтурова уже двинулась к Можайску, – сказал Граббе.
Барклай от огорчения только развел руками. Приходилось подчиняться обстоятельствам и отходить.
Впервые за всю кампанию Барклай де Толли был возмущен отступлением русской армии.
Воины! Вот сражение, которого вы столько ждали!
Из приказа Наполеона к Бородинскому бою
Из всех моих сражений самое ужасное то, которое я дал под
Москвой. Французы в нем показали себя достойными одержать победу, а русские стяжали право быть непобедимыми.
Наполеон
Наконец свершилось то, о чем три месяца только и мечтал Наполеон, чего нетерпеливо, хотя и без особого удовольствия, ждала его армия: русские остановились и приняли генеральное сражение, навязанное им французским императором.
В течение десяти часов армия Наполеона беспрерывно атаковала позиции русских. Солдаты действовали так, как призывал их в своем воззвании, прочитанном перед боем, император: они сражались с такой же яростью, как при Аустерлице и Фридланде, но день проходил, а успеха не было.
Наполеон бросил на русские редуты тысячи ядер и гранат, слал на них в атаку одну дивизию за другой.
Но ни артиллерии, ни пехоте не удалось сломить русских. Удивленный, разгневанный, Наполеон решил:
– Победа не дается артиллерии и пехоте? Ее принесет мне кавалерия!
«Тяжелые латники Европы прорвут своей несокрушимой мощью линию войск Кутузова, разрежут ее пополам. Драгуны и уланы довершат удар, а гусары и шеволежеры дорубят бегущего, разбитого врага», – думал он.
И Наполеон кинул на русские редуты французские, прусские, польские, саксонские, вестфальские, баварские эскадроны Нансути, Монбрюнна, Латур-Мобура, Груши.
Конница усеяла трупами людей и лошадей бородинские поля, но не смогла добиться победы.
Мюрат и Ней клялись, что русские едва стоят, умоляли императора пустить в дело гвардию.
Наполеон не поверил этим горячим головам – Мюрату и Нею – и послал рассудительного маршала Бессиера посмотреть.
Бессиер увидал: русские в полном порядке стоят на хороших позициях и не обнаруживают никаких признаков расстройства.
– Ну что же русские? – запальчиво спросил у Бессиера Наполеон.
– Стоят, ваше величество, – ответил маршал.
Когда после боя у Шевардина Наполеон удивлялся стойкости русских, Коленкур сказал ему: «Русских мало убить, их надо еще повалить». Наполеон тогда хвастливо заметил: «Я их повалю! В день сражения у меня будет вся резервная артиллерия!»
Эти слова вспомнились ему теперь.
– Русские стоят? Им еще мало? Так дайте ж им еще огня! – в бешенстве, в бессильной злобе крикнул Наполеон.
Император приказал выдвинуть из резерва всю артиллерию и громить русскую линию от Горок до Утицы.
Артиллеристы старались как могли.
Ветер относил дым и огарки от пороховых картузов на людей и пушки. Орудия от самых дул до затравок закоптились и стали черно-сизыми. Артиллеристы походили на трубочистов.
Два часа била, не умолкая, французская артиллерия, но русские не поколебались – они не дрогнули и не бежали.
День прошел, пролетел, как один миг. Солнце закатилось. Надвинулся хмурый холодный вечер.
Поле боя еще дымилось и не хотело затихать. Гром сотен орудий умолк, но его сменили предсмертные стоны тысяч умирающих и вопли и крики раненых о помощи.
Пригорки, долины, пашни, перелески, овраги были полны трупов людей и лошадей, разбитых лафетов, зарядных ящиков и повозок, земля покрыта ядрами, осколками гранат и картечи, словно градом после неистовой бури. Лица солдат почернели от пороховой копоти, голода и изнеможения, их разноцветные мундиры покрылись пылью и кровью.
Все было как всегда после большого, кровопролитного сражения, но вместе с тем все было по-иному.
У ног Наполеона не складывали пестрых, шелковых клочков неприятельских знамен и штандартов. Мимо полосатых императорских палаток не тарахтели десятки захваченных орудий, не тянулось с поля боя потрясенное многотысячное стадо пленных, с суеверным ужасом смотрящих на Наполеона.
Только по числу пленных всегда судили о победе, а сегодня за весь день – стыдно сказать! – их едва набралось семьсот человек!
Кроме гвардии, которая проскучала за спиной императора весь день и потому сохранилась в полном порядке, все дивизии и полки «великой армии» оказались перемешанными и расстроенными. Эскадроны кавалерии представляли странную смесь: медная каска кирасира очутилась в одном ряду с конфедераткой польского улана и меховой шапкой конноегеря. Адъютанты и ординарцы не могли отыскать своих генералов.
