Только одни штабные знали о том, что в четыре часа у главнокомандующего будет военный совет, а то бы к этой избе, стоявшей шестой от Поклонной горы, пожалуй, потянулся бы весь офицерский корпус армии. На военном совете должна была решиться судьба Москвы: будет ли бой или отдадут Первопрестольную ни за понюшку табаку.
Офицеры терпеливо ждали. Кто сидел на завалинке, кто примостился на толстой дубовой колоде, валявшейся у изгороди, кто ходил по маленькому пустому вдовьему дворику и курил. Все завидовали князю Кудашеву и полковнику Резвому, которые оставались в сенях фроловской избы. Присутствовать на совете они, разумеется, не смогут, но слышать будут все. При светлейшем оставался лишь «мальчик-пай» – Паисий Кайсаров, считавшийся дежурным генералом.
Первым к главнокомандующему явился аккуратный Барклай де Толли. На нем была теплая шинель. И приехал Барклай не верхом, а в коляске, потому что лихорадка все еще не выпускала бедного генерала из своих когтей.
Почти одновременно с ним прикатили Дохтуров и Остерман Толстой.
– Алеша плывет!
– Вот это детина!
– Ермолай-богатырь!
– Лев!
– Лев с хитрецой лисицы! – судачили офицеры, увидев идущего к дому Фроловых громадного, представительного Ермолова: он стоял здесь же, в Филях.
После Ермолова прискакал Коновницын.
– Как же это наш Петя расстался со своим колпаком? – шутили офицеры, глядя на парадно одетого Коновницына. Простецкий Коновницын при всяком удобном случае любил ходить без мундира и обязательно в колпаке.
С дрожек слез, улыбаясь офицерам, толстый, добродушный Багговут.
На прекрасном вороном жеребце лихо примчался Уваров.
Двор Фроловых наполнялся экипажами, верховыми лошадьми и вестовыми.
– Кого же еще нет?
– Беннигсена и Милорадовича.
– Милорадович вряд ли будет: он ведь в арьергарде.
– А Беннигсен любит, чтоб его поджидали!
– Беннигсен не торопится: он отдыхает после обеда.
– А вот еще Толь летит!
– Карлуша вечно торопится.
– Он, должно быть, не успел проделать за день сотую версту – нагоняет!
– А Раевский не приезжал?
– Не видно было.
– Раевский тоже на передовой.
Офицеры не спускали глаз с дома Фроловых. Сквозь его три окна, выходивших на улицу, была видна вся изба. Печь, возле которой стояла походная кровать главнокомандующего, толстые дубовые лавки вокруг стен и такой же добротный дубовый стол в красном углу. Он, как скатертью, был покрыт картой.
Главнокомандующий сидел на лавке под образами. Генералы рассаживались по обеим сторонам стола. Барклай протиснулся в самый угол и сидел сжавшись, кутаясь в накинутую на плечи теплую шинель, – видимо, начинался приступ лихорадки, и он не мог согреться.
А время летело. Давно уже минуло четыре. После назначенного срока прошло полчаса, еще двадцать минут.
На улице нетерпение нарастало; трубки курились быстрее обычного. А каково же было ждать там, в избе?
Офицеры увидели, как главнокомандующий стал ходить из угла в угол – явно нервничал.
– Недоволен старик!
– Будешь недоволен!
– Семеро одного не ждут…
– А тут не семеро, а все десятеро ждут.
– Да нас еще вон сколько!
– Полнейшее хамство! Безобразие – заставлять ждать!
– Ну и Беннигсен, я вам доложу: скотина!
– Это как в виршах: «Тьфу, как счастлив тот, кто скот»?
– Именно!
– Первостатейный скот!
– Ты разве не знал?
– А ждать-то эту скотину придется!
– Светлейший посылает за ним!
Из дома выбежал бывший в ординарцах у Кутузова двадцатилетний штаб-ротмистр конногвардеец Саша Голицын.
– Сашенька, куда? – закричали ему товарищи, когда Голицын выводил со двора своего коня.
– За «колбасой»?
– Да, за Беннигсеном! – крикнул Саша и умчался.
Томительно тянулось время.
Уже было половина шестого. Стало темнеть. В избе у главнокомандующего Ничипор зажег свечи.
Видно было, как трясется в ознобе лысина бедного Барклая.
Дохтуров, Остерман и Ермолов склонились над картой, что-то обсуждали, обращаясь к Кутузову, который стоял тут же.
Коновницын, заядлый курильщик, вышел на крыльцо выкурить трубочку. За ним вылез из-за стола курчавый Уваров. Он был неплохой рубака, но тактика и стратегия вгоняли его в сон.
Ждать во дворе стало очень неуютно. Офицеры проклинали Беннигсена, задерживавшего всех.
Наконец послышался дробный топот копыт: мчался назад Саша Голицын.
– Сашенька, Саша! – кричали ему товарищи. – Где нашел немца?
– Сидел у себя, попивал кофе! Едет! – придерживая коня, ответил Голицын и, соскочив с седла, побежал докладывать.
Видно было, как Михаил Илларионович пошел и сел в красном углу за стол.
И вот явился-таки долгожданный Беннигсен. Он приехал в новеньких щегольских дрожках. Беннигсен не торопясь, важно взошел на крыльцо. Еще мгновение – и его длинная фигура замелькала в окнах избы Фроловых. Беннигсен сел на лавку, на противоположном конце от Кутузова. Точно противостоял ему.
Все генералы обернулись к главнокомандующему. Кутузов открыл заседание. Что-то говорил.
Так хотелось бы подбежать к окнам и послушать, да нельзя. Придется обождать, когда кончится совет и выйдет Паисий. Он все расскажет.
Паисий Кайсаров не садился, стоял возле главнокомандующего, опираясь плечом о бревенчатую стену.
