Джеймс Стивенс неоднократно заявлял, что хочет подарить Ирландии новую мифологию, призванную заместить собой «поношенные» греко-римские мифы. Его шедевр, роман «Горшок золота» (1912) — одновременно бурлескное повествование о лепреконах, ирландских божествах и философии и ироничный комментарий к ирландской культуре и политике того времени. Роман удостоился Полиньякской премии за 1912 г. и является классикой англоязычной литературы.
Не часто, но время от времени Фортуна вознаграждает обычного обозревателя, который «старается изо всех сил», новой книгой, немедленно воспламеняющей его ум. Так было и со мной много лет назад, когда я имел честь писать для Литературного Приложения «Таймс»: «Пропавшая леди», «История старых жен», «Этан Фроум», например. Так и с этой книгой; и я не думаю, что смогу найти что-то лучше, нежели повторить фразу из того, что я уже говорил о ней в своем приветственном выступлении 14-го ноября 1912 года: «Как она поразила современность!..»
Во всем мире есть только один человек, который мог бы достоверно и подробно описать «Кувшин Золота»; и этот человек — мистер Джеймс Стивенс, написавший его. И даже ему пришлось бы попросту написать эту книгу заново. Как половина всех лучших книг, эта — более чем слегка безумна и просто переполнена от жизненностью и красотой. Это гимн Бессмыслице, а настоящая «Бессмыслица» — это мудрость, вывернутая наизнанку, и потому запредельна лишь для немудрого восприятия. «Иметь голову на плечах, как они это называют, очень легко, но нелегко достичь хоть чуточки веселости, беззаботности, ребячества.» Во всяком случае, это встречается гораздо реже. В отличие от другой половины так называемых «лучших» книг, эта, в сущности — не книга вовсе, но безумное шитье из лоскутов — нечто вроде лоскутного пледа, в котором можно греть кости на пороге времени и пространства и думать обо всем и ни о чем, о высоких богах и о маленьких, поющих богах, о девяноста девяти Грациях, о Человеке, о Пане, о Невинности…
Повесть, в которой у Философа есть дети, — безусловно ирландская. Мистер Стивенс и не пытается притворяться кем-то еще. Да и с чего бы ему?.. «Время — это тиканье часов. Добро и зло — две горошины в одном стручке. Лицо моей жены всегда одно и то же. Я хочу поиграть с детьми, и в то же время не хочу. Твой разговор со мной, брат, похож на жужжание пчелы в темной келье. Сосны укореняются, растут и умирают. Все это вздор. Прощай.»…
Чей же был «Кувшин», где и почему его зарыли — обо всем этом рассказывается в этой прелестной, фантастической, бесформенной, вдохновенной мешанине неразберихи. «Корова своя собственная,» — говорит усталым детям Тощая Женщина, когда любовь просветила ее темноту, — ибо «живое не может быть чьим-то». Но тогда столь многие из нас в эти дни умственно мертвы, или умирают от старости, тогда как юности нужно лишь слово «сезам», чтобы восстать ото сна. Подобно стивенсовскому «Философу», мы почти ничего не делаем, кроме как сидим и размышляем о нашей «мы-ности», «забывая, что вспоминать стоит только детство.»
Это положение (как показал однажды Сперджен в своей проповеди на тему Рая и Ада, быстро съезжая с кафедры по перилам лесенки и с трудом карабкаясь обратно) — положение, в которое легко попасть, но из которого чрезвычайно трудно выбраться.
И вот мистер Стивенс, безусловно, один из таких поэтов, что указывают путь.
Читателей у него, может быть, будет много, последователей же, как мне кажется, — немного. Пока, как он говорит, мы не потеряем все, попросту невозможно понять, что можно быть счастливым, ничего не имея. «Ох, Господи помоги мне», — бормочет его бездомная старуха с камешками в башмаках, «одна-одинешенька старая с палкой, а солнце светит прямо в глаза, и пить ей хочется…»
В чаще соснового леса, называвшегося Койла-Дорака[1], жили не так давно два Философа. Они были мудрее всего на свете, за исключением Лосося, что живет в озере Глин-Кагни, куда падают с орехового куста, растущего на его берегу, орехи знания. Тот Лосось, конечно, — самое умное из существ, но два Философа следуют после него по мудрости. Их лица выглядели так, словно были из пергамента; под ногтями у них засохли чернила, и любую задачу, которую преподносили им люди, и даже женщины, они могли немедленно разрешить. Седая Женщина из Дун-Гортина[2] и Тощая Женщина с Инис-Маграта[3] задали им три вопроса, на которые не мог ответить никто, но те смогли ответить и на них. Вот как началась их вражда с этими двумя женщинами, которая была драгоценнее дружбы с ангелами. Седая Женщина и Тощая Женщина так рассердились, что на их вопросы ответили, что вышли за двух Философов замуж, чтобы щипать их в постели, но кожа у Философов оказалась такой толстой, что те не замечали щипков. Они отвечали на ярость женщин такой нежной привязанностью, что злобные создания почти усохли от досады, и однажды, в порыве отчаяния, когда мужья целовали их, они произнесли четырнадцать сотен проклятий, составлявшие их мудрость, а Философы выучили их и стали еще мудрее, чем были до того.
