– Не болтай там!.. – крикнул он жене. – Надобно мне отдохнуть да умом пораскинуть… Забот и без того много… А сама к вечерне иди, после расскажу о себе, помолись там о нас… Да монахам не говори. Не полезли бы! Завтра и сам я приду к ним богу молиться.
Служба в монастыре кончилась. Одна за другой гаснут глиняные плошки в храме. Тихо, в раздумье, выходит на паперть народ, спускается по тропе в нижнюю часть города.
Холодно. Туманный утренник. Предрассветная муть жжет щеки, уши, ест глаза. В небе мерцает одна-разъединственная звезда. Ока, Волга, Кунавинская сторона и горы затянуты молочной мглой. Под ногами хруст подмерзших луж.
Минин и Нефед тоже стали спускаться вниз. Татьяна Семеновна отделилась от них, пошла домой.
– Не поскользнись… Держи правее, – хмуро сказал Минин обогнавшему его сыну.
Нефед, высокий, плечистый детина, остановился, поровнялся с отцом.
– Топор там? Не забыл?
– Не забыл, батюшка…
Некоторое время молчали. Минин в косматой шапке с наушниками, в поддевке из овчины, громадный, суровый. Внизу на площади, около Гостиного двора, где лавка Минина, пустынно.
В сумраке виднеются неуклюжие, медведеобразные фигуры сторожей. С набережной доносится скрип саней, голоса приехавших на базар крестьян.
Минин остановился перед своей лавкой – небольшой тесовый сарай с лотком у широкого раствора. Достал из кармана громадный железный крюк, отпер им дверь. Перекрестился на все стороны. Помолился и Нефед.
Оба вошли внутрь. Было тесно. Опрокинутая на спину лежала на полу мясная туша.
– Добро, – молвил Кузьма, толкнув ее сапогом. – Неси на волю.
Нефед взвалил на себя тушу и вынес на улицу, положив около лавки. Кузьма взял топор. Вышел, огляделся, засмеялся:
– Эк, мы с тобой какую рань!.. Пойди-ка сбегай, погляди, что у Охлопкова. Пришел ли?
Минин скинул поддевку, оставшись в стеганой телогрейке, перекрестился и, взмахнув топором, ударил по туше. С любопытством заглянул в разруб.
– Гоже, – сказал он про себя.
Накануне было много разговоров у него с женой. Дела, действительно, невеселые. Лавка пришла в полный упадок. Денежные сбережения все прожиты. Грозила нищета. Даже самый последний замухрышка, мясник Куприянка Юрьев, и тот взял верх над Мининым. Ивашка Толоконцев – и говорить нечего! А уж об Охлопкове лучше и не думать. В мясном ряду он – царь и бог.
Вернулся Нефед.
– Ну, что?
– Нет, не пришел.
Минин самодовольно погладил бороду.
– Та-ак. Ну, помогай! Пускай богатые люди спят, а нам с тобой работать надо.
Туша была разрублена на мелкие, ровные куски.
– Подбирай.
Нефед принялся подбирать и раскладывать куски на лотке.
– Торговать не будем – посадский чин потеряем, плохо торговать – еще того хуже… Гляди, чего там мужик везет?..
Нефед побежал через дорогу, догнал воз, остановил.
– Бобер! – крикнул он издали.
– Давай сюда! – обрадовался Кузьма.
Воз подъехал к лавке. Оказалось, лысковский крестьянин… Дрожит, перепугался. Минин похлопал его по плечу.
– Не пугайся. – сказал он, – продавай-ка скорее. А то в съезжую попадешь… В клеть запрут… Ноне строго стало.
– Милостивец, Кузьма Минич!.. Да неужто это ты?!
– Как видишь! Я, самый я.
– Да милый! Давно ль приехал?
– На той неделе почитай.
– Дай мне на тебя посмотреть-то.
– Нечего смотреть. Ты давай скорее товар-то, а то таможенную пошлину сдерут. Не мешкай.
– Аль строго?
– Знаешь, какое время: нечем платить долгу – ступай в Волгу. Да и бобры-то, гляди, государевы… За татьбу[35] почтут… Страшись!
– Кузьма Минич, тебе покаюсь… С государевых Ватомских гонов они… Прости ты меня, господи! Каюсь тебе, Минич, каюсь.
– Ну-ка тащи. Войдем в лавку. Нефед, постереги на воле.
Мужик вытащил мешок из-под рогожи и стремглав нырнул в лавку. Минин, не торопясь, развязал мешок, вынул несколько шкур. Лицо его просияло.
– Бобер черен… пушист… Гладок. А этот – карий, и он подходящ… Алтын восемь налогу пришлось бы тебе отвалить. Да под розыск угодил бы… Вот ликеевские бортники сидят за бобров-то… Хотели разбогатеть да в клеть попали.
– Кузьма Минич… вспомни старую нашу дружбу… будь благодетелем… не прижимай…
– Полно, Митя! Нешто обижал я тебя когда? И тебе было хорошо, и мне ладно, и покупателю не плохо. Всем угождал.
– То-то, век за тебя буду богу молиться.
– Смотри, токмо к Охлопкову не ходи… Опасайся его. В старосты лезет, выслуживается… С воеводою заодно.
– Да нет же, Кузьма Минич, кроме тебя, ни к кому не пойду… Да, старосту, говорят, выбирать будут – непременно теперь тебя выберут…
– Ну?! Разве что слыхал?
– Не слыхал, а знаю. Народ тебя помнит, смелый ты, да и за землю стоишь. Панов, говорят, ты бил здорово. По деревням слух ходит. Сколько за бобров-то дашь?
– Не обижу. Ну-ка, Нефед, проводи Митю к нам… Угости его брагой… Бобры свезите тоже… Рогожей покрой. В сундук дома убери… А ты, Митя, погостишь у нас… Я скоро тоже приду. Товар продам и приду к вам на беседки.
Митя, рыжебородый, приземистый человек, сел верхом на лошаденку, а Нефед – в дровни. Тихо поплелись в слободу, а Минин заботливо подобрал на снегу крошки и положил их на лоток. Поправил куски мяса, чтобы товар был виден лицом.
