Келай смотрит на летающие по струнам сухощавые руки старика, и кажется ему, что не пальцы гусляра извлекают из гуслей чудесные звуки, а десять лебедей бьют крылами по чистой воде Ветлуги-реки…
До сих пор Келаю не раз приходилось слышать упреки, а то и просто брань. Но все суровые или бранные слова отскакивали от отчаянного парня, не задевая ни ума ни сердца.
И вот теперь он вдруг почувствовал: никакие слова не смогли сделать того, что сделала песня. В груди его закипели слезы, и он, понурясь, тихо проговорил:
— Правда твоя, старик…
Раннее утро. Келай торопливо шагает к илему Стопана.
От реки дует холодный пронзительный ветер, хлещет парня по щекам. Мерзлая земля звенит под ногой. Между деревьями видно, как на ветлужской воде играют блики занимающейся зари. А в небе все еще висит бледная луна.
Деревья уже сбросили листву, лес по-осеннему прозрачен.
Келай подошел к заросшему кустарником оврагу. Его берега круты и обрывисты. Поваленная ветром сосна упала поперек оврага, и по ней можно пройти, как по мосту. Внизу, играя свесившимися ветками сосны, бежит бурливый ручей.
Парень дошел до середины сосны, как вдруг из-за кустов на противоположном склоне оврага показался человек в белом кафтане.
Келай узнал Кавриша. Тот шел, понурившись, и, должно быть, не заметил Келая, потому что тоже ступил на сосну и пошел навстречу. Келай, придерживаясь за толстую сосновую ветку, остановился. Кавриш, неуклюже перебирая ногами, подошел, поднял голову. Вид у него был изможденный, кафтан изодран и весь в грязи.
— Ты откуда? — спросил Келай.
— Издалека. От самой Икши. Олатай посылал за стрельцами. Хотел выдать им Мирона.
— Ну и как? Взяли?
— Нет, не взяли. До Ветлуги дошли, узнали, что вернулся Долгополов, ну и поворотили оглобли. Только лошадь зря прогонял. Да и ту у меня стрельцы в конце концов отняли…
Келай слушал Кавриша насупленно, но Кавриш, судивший о парне со слов Олатая, думал, что перед ним можно излить душу, и продолжал:
— Жаль, сорвалось с Мироном. Хорошо хоть, что Стопана удалось прикончить.
Келай побледнел.
— Как? — закричал он, в ярости сжав кулаки. — Вы прикончили Стопана? Ах вы, воеводские прихвостни!
Кавриш с недоумением и страхом посмотрел на Келая. Он никак не ожидал, что парень накинется на него с таким остервенением, ведь он считал его за своего!
Келай схватил Кавриша за грудь — только пуговицы полетели.
— Стопана убили! Ну так получай! — Келай размахнулся и изо всех сил ударил Кавриша в подбородок.
Тот покачнулся, попытался ухватиться за ветки, но Келай ударил во второй раз, и Кавриш, сорвавшись, полетел в овраг. Падая, он расцарапал щеку о сосновый сук. Шлепнулся в ручей, но тут же вскочил. Размазывая по лицу кровь и на чем свет стоит ругая Келая, он полез вверх по обрывистому склону оврага, припадая на ушибленную ногу.
— Ну, погоди! — злобно прокричал толмач.
Келай, даже не взглянув в его сторону, надвинул поглубже шапку и решительно зашагал вверх по тропинке, извивающейся между кустами.
Издалека послышалась знакомая песня, и Келай, бодро шагая, подхватил в полный голос:
Могучие сосны над головой шумят, противоборствуя ветру. Воды Ветлуги под лучами утреннего солнца заискрились тысячью ярких огней.
Солнце, отбрасывая багровый отсвет на низкие тучи, клонилось к закату, когда Сылвий, приладив на коромысло выстиранное белье, вышла со двора и, перешагнув через невысокую изгородь, по узкой тропинке через заросли калины, шиповника и дикой смородины стала спускаться к реке. Сылвий шла не спеша и тихонько напевала:
Она подошла к реке. Вода в Ветлуге по-осеннему темная, неспокойная. Девушка взошла на мостки и принялась полоскать белье. Работая, она снова запела:
— Может, все же скажешь? — внезапно раздался сверху игривый возглас.
Сылвий выпрямилась с мокрым полотенцем в руке. По крутому обрыву, сильно прихрамывая и опираясь на палку, к ней спускался Кавриш.
— И не скучно петь одной? — сладко улыбаясь, спросил он.
