– Помоги, – хрипло говорит Михалыч Маевскому. А Маевский все еще не знает, куда девать ручку с кнопкой, беспомощно оглядывается по сторонам, непонятно спокойный и медлительный. Наконец он вешает шнур на фотоаппарат, подходит, очень осторожно берет и поднимает ноги Игоря.
– Ничего, ничего, – шепотом говорит Михалыч, – об дверь его чуток…
У дверей стенда, там, где совсем недавно курили, маленькая толпа окружила тупоносый санитарный автобус. Двое в белых халатах выносят из дверей носилки.
Белая, вся в чистых бинтах голова Игоря. Почерневшее лицо. Перед дверцами автобуса санитары чуть замешкались. Борис Кудесник подходит к самым носилкам, берет руку Редькина. Секунду они молча смотрят друг на друга очень серьезно.
Потом Игорь подмигивает Борису. Подмигивает, как только может весело. Весело изо всех сил.
Подмигивающий кот над столом Редькина. Пять инженеров сидят на своих местах.
Просто сидят, не читают, не пишут, не двигают движками линеек. Сидят прямые, спокойные, все опаленные взрывом там, в боксе. И у всех какие-то неживые руки, в неживых, странных позах. За окном уже сумерки.
"Почему врач сказал, что ему ничего не нужно? – думает Кудесник. – Что значит – не нужно? Что он имел в виду? Ничего ему не поможет? Или, действительно, пока ничего не нужно? Группа крови у него вторая. Как и у меня. Кровь – не проблема.
За час можно поднять всю лабораторию, весь институт. Надо – цистерну крови дадим. Юркин отец уже там. Это хорошо. А ведь Юрка, подлец, никому не сказал, что звонил отцу…" "Клапан не закрылся, в камере переизбыток горючего и, разумеется, взрыв, – думает Ширшов. – Ничего, кроме взрыва, быть не могло. У двигателей с таким диапазоном регулирования все зависит от работы клапанов.
Постой, где же я видел отличный клапан? Ну да, у отца. Последний номер журнала "Угольная промышленность". Примерно на их расходы и давления клапан. Надо будет завтра снести Игорю в больницу журнал… Обрадуется…"
"Это совсем не ерунда: открытый перелом правой теменной кости, – думает Маевский. – Коммоция мозга, субдуральная гематома в правой теменной области…
Это не ерунда. Все решится сегодня-завтра. Если ему сумеют аккуратно вытащить все осколки и не затащат никакой инфекции, все будет в порядке…" "Рядом жил человек, работал, хохотал, расстраивался по пустякам… – думает Нина. – И вдруг разом все обрывается… Чудовищно! Ведь сегодня он выиграл у Юрки шахматную партию и ликовал. Я еще спросила: "Когда же вы кончите?" А он засмеялся и сказал: "Все кончается, Нинка, даже зубной порошок в коробочке соседей…" И убежал на стенд…" "Все космонавты живы, – думает Бойко. – Все, кто летали, живы и здоровы. И вот Игорь… Почему? Взорвалась камера. А почему он испытывал ее? Хотел сделать лучше, чем было сделано до него. А что Седову, или Скотту, или Ливингстону не хватало радости открытой другими Земли? А язвы на руках Марии Кюри, перчатки, всю жизнь, заставил ее одеть радий… Игорь с ними. Он еще мало сделал, но он с ними…"
Вдруг резко зазвонил телефон. Борис Кудесник сидит неподвижно, будто не слышит.
А может быть, и не слышит. Ширшов взял трубку.
– Да… А, простите, кто его спрашивает?
Сергей прикрывает рукой трубку и говорит, обращаясь ко всем:
– Это из дома… Как же им сказать?
Нина быстро закрыла лицо руками, ткнулась в стол.
Ночь. Бахрушин медленно выходит из проходной, идет к "Волге". И вдруг останавливается, увидев мотоцикл Редькина. Пустая площадка, только "Волга" и мотоцикл. Железная глазастая зверюга с детенышем. Бахрушин долго стоит и смотрит на мотоцикл. Одна мысль: "Неужели он умрет?"
Ночь. За столом под абажуром перед большой чашкой чая, неподвижно глядя куда-то вдаль, сидит Главный Конструктор. "Редькин, – думает он. – Какой же он, этот Редькин?.. Никак не могу вспомнить его лицо… Фамилию помню. Редькин, который у Бахрушина делает мягкую ТДУ. Хорошо помню… А вот лицо… Очень трудно, и… очень надо запоминать лица… Я обязан помнить тысячи лиц… Редькин, Редькин…
Говорят, увлекся и забыл обо всем… Но где-то, в главном, он прав: что стоят те, которые не увлекаются! Увлеченность должна быть постоянным состоянием человека… Редькин, Редькин, никак я тебя, дружище, не вспомню…" Вошла жена.
– Пей чай, Степа. Совсем остыл… И ложись, уже поздно.
"Надо заехать к нему", – думает Степан Трофимович.
И сейчас ему кажется, что он съездит, завтра же съездит в больницу, выберет время и съездит… Он не съездил: утром он улетел в Москву.
Прошло два месяца.
Вечер. Пустынная набережная. Вдалеке две маленькие фигурки. Погромыхивая бортами, летят грузовики. А легковые машины – сами по себе. И даже как-то не верится, что в них – люди. Сидят, смотрят по сторонам, видят эти две маленькие фигурки у гранитного парапета. Слепые, деловитые легковые машины, вроде бы живущие своей, не связанной с людьми жизнью.
Андрей и Нина идут по набережной: там всегда мало народа. Андрей в штатском.
Серый костюм, модный такой, "пижонский", с разрезами по бокам пиджак.
– А вот еще, – весело говорит Андрей. – Вспомнил. Американец, француз, англичанин, русский и еврей летят в самолете…
