"Юнкерс" почему-то за нами не погнался – улетел восвояси. Добравшись до Москвы, я доложил начальнику [391] депо Каткову о бомбежке, и Василий Романович сказал, что в этом первом своем боевом испытании я действовал правильно: "тащил" вражеских летчиков под огонь зениток. Ведь даже в начальный период войны "юнкерсы" опасались долго задерживаться в наших тылах над объектами бомбежек. Пилоты не чувствовали себя уверенно в московском небе. Они волновались и потому старались поскорей разгрузиться от бомб и убраться прочь. Штурмовать эшелоны отваживались в основном легкие скоростные "мессершмитты".
В своем депо Москва-Сортировочная мы вшестером – паровозная и поездная бригады – кинулись выяснять последствия бомбежки. Локомотив был целехонек, в эшелоне никого из бойцов и командиров не задело, лишь кое-где осколки побили стены вагонов. Бойцы на платформе уже перекидывались шутками и бегали за кипятком.
После первой встречи с "юнкерсом" я сделал вывод: если заставишь себя быть твердым, уверенным, то даже из труднейшей передряги можешь выйти целым и невредимым. Значит, главное – выдержка, собранность, умение не растеряться при любых обстоятельствах.
Служба наша на железнодорожном транспорте хоть и привычная и любимая, но нелегкая и передышки не выносит, а в войну и вовсе тяжелой и опасной стала.
На паровозе практику кочегаром у меня проходила Лида Захарова, студентка. Она как-то сказала:
– На транспорте мокрицам делать нечего, сюда орлов подбирать надобно.
Правильные были слова!
– Вот ты и понюхал пороху, побывал под бомбежками, скажи, что, по-твоему, можно сделать для обеспечения максимальной безопасности воинских эшелонов и наливных составов? – спросил Василий Романович, когда я пришел к нему доложить о происшедшем с эшелоном.
– Зенитные пулеметы на платформы надо поставить и к каждому поезду прицеплять, – бухнул я.
– Ну, это не от нас зависит, – усмехнулся начальник депо. – Ты, Александр Иванович, реальное предлагай, что в наших собственных возможностях.
Так появились у нас на паровозах скромные мешочки с деревянными пробками – в аварийных случаях заделывать пулевые и осколочные пробоины в паровозе, в цистернах. А вскоре будки на локомотивах обшили бронированным [392] листом, проделав в них, как на бронепаровозах, смотровые щели. И безопаснее стало, и мы, машинист и помощник, увереннее себя почувствовали. При налетах стали отгораживаться от вражеских пуль и осколков железными дверями.
Между собой мы, паровозная бригада: я, мой бессменный помощник Федя Нечушкин и кочегар Коля Хрисанов, а позднее Леша Панфилов – договорились, что при бомбежках не будем покидать паровоз. Из общежития во время отдыха постановили не бегать в щели: спали при бомбежках, силы для поездок берегли. Начальник депо узнал, что по нашему "почину" все, кто был на казарменном положении, перестали в щелях укрываться, и отругал нас, но не сильно, больше для порядка.
Ездили мы на великолепных отечественных паровозах серии "СО" – "Серго Орджоникидзе". Могучий то был локомотив, безотказный и неприхотливый. Если у танкистов любимой машиной стала "тридцатьчетверка", у летчиков – "Як" или "Ил", то для нас, машинистов, таковой оказался "СО". Котел у него мощный, парообразование хорошее, на любом топливе (даже тощем подмосковном буром угле) и при половинном давлении в 5-6 атм тянул. Да что там на угле – на сырых дровах тащит, бывало, наш богатырь. Конечно, он любил уход и ласку и хорошее знание его "характера" – механизмов, а в этом мы ему никогда не отказывали. Себя не жалели, а свой "СО 18-91" обхаживали как доброго, надежного друга.
Плечо, обслуживаемое нашим депо, было в те дни: Сортировочная – Куровская – Воскресенск – Рыбное – 182 км, 4-5 часов ходу – в зависимости от состава, который ведешь. На этой линии – хоть едешь в снегопад, в туман, хоть сквозь дождливую ночь – узнаешь знакомые тебе деревни, балки, колодцы, кусты, не говоря уже о станциях и разъездах, семафорах и светофорах.
Трудная подошла пора: езда в условиях затемнения, все учащающиеся бомбежки, да и тяговое плечо значительно увеличилось. Теперь уже приходилось брать воинские и наливные эшелоны в Рязани, Ряжске и доставлять их за Москву: по Октябрьской дороге – к Калинину и Великим Лукам, по Белорусской – к Смоленску. Но чем дальше, тем пробег поездов на север и запад становился короче. Возили к Вязьме, Дмитрову, Волоколамску, а потом уж вовсе к близким, пригородным станциям – Нахабино, Перхушково, Жаворонки, Снигири, Подлипки. [393]
А на восток все дальше увозили раненых и эвакуировавшиеся предприятия. Среди них – московские заводы, большие, знаменитые, гордость пятилеток, и малые, не всем известные, но для будущей победы очень необходимые.