— Те, что отвергли Владыку Ненависти. Забавляются, организовывая и переделывая то, что не им принадлежит. Сжимают кулаки, зовут себя богами. Духи воды, воздуха и земли бегут от них. Бёрн грезит о войне. Мщении.
— Неужели всё должно обрушиться, Олар Этиль? Всё, нами сделанное?
Она пренебрежительно махнула рукой: — Я отвечу огнем. Они ведь мои дети.
— Тогда ты мало чем отличаешься от Джагутов. И Бёрн теперь назовешь своей дочерью?
Кривясь, Олар Этиль погладила руками круглый живот. — Они ее не кормят.
Несколько мгновений они молчали. Потом он сказал: — Ферен такого не заслужила.
— Я не зря назвала себя жестокой богиней, Драконус. Какое мне дело, кто и что заслужил или не заслужил? К тому же ее уже использовали. У тебя будет внук, чтобы с ним играться, но знай: я не стану качать его на коленке. Кстати, как там они? Наше зловредное отродье?
— Будь у них четвертая сестра, ее звали бы Отрава, — отвечал Драконус. — Но, увы, четвертая им не нужна.
— Три воспоминания о боли. Вот все, что мне досталось. Так ты к его матери?
— Нет.
— Мы с тобой, Драконус, жестоки в любви. Спорю, Мать Тьма вскоре это поймет.
— Сегодня мы не будем любиться, Олар Этиль.
Она резко захохотала, скрывая, как ужалили ее эти слова. — Какое облегчение, Драконус. Трех воспоминаний о боли мне хватит.
— Старик сказал… в следующем селении.
— А потом?
Он вздохнул. — Отошлю всех назад и поеду к Башне Ненависти.
— А сын?
— Поедет со мной. Думаю, наставник дал ему дары для Владыки.
— Предсказываю: примут их без радости. Мальчик вернется с тобой в Харкенас?
— Не сможет. Способы, которыми я буду подстегивать себя и Калараса, известны мне одному.
— Так он ничего не знает.
— Ничего.
— Драконус, всякое твое семя должно быть сорным? Оставленным расти в дикости, необузданным? Наши дочери станут твоей смертью — ты держишь их слишком близко, но оскорбляешь небрежением. Удивляться ли, что они полны яда.
— Может быть, — согласился он. — Мне нечего сказать детям. Я вижу в них лишь поводы для тревог и поражаюсь, почему родители так легко наделяют детей своими пороками, а не добродетелями.
Она пожала плечами: — Все мы скряги, когда дело доходит до раздачи воображаемых сокровищ.
Он протянул руку и коснулся ее плеча; все тело ее задрожало. — Ты отлично несешь свой груз, Олар Этиль.
— Если ты про жир, то ты лжец.
— Я не имел в виду жир.
Чуть помедлив, он помотала головой. — Вряд ли. Мы не стали мудрее, Драконус. Снова и снова попадаем в старые ловушки. Хотя Бегущие питают меня, я их не понимаю. Хотя я кормила Бёрн своей грудью, однако недооценивала. Боюсь, это злосчастное пренебрежение однажды приведет меня к смерти.
— Ты не можешь видеть своей смерти?
— Я так решила. Пусть она лучше придет внезапно, нежданная и не вызывавшая страха. Жить в ужасе смерти — всё равно, что не жить вообще. Молюсь лишь, чтобы в день смерти я бежала, легкая как заяц, с полным огня сердцем.
— И я молюсь, Олар Этиль. За тебя.
— А твоя смерть, Драконус? Ты вечно планируешь, пусть планы не раз тебя подводили.
— Я, — сказал он, — умру много раз.
— Ты видел?
— Нет. Мне не нужно.
Она смотрела на воду источника. Ночь сделала воду черной. Созданная Каладаном Брудом скульптура Тел Акая поднимала измученное лицо к небесам, как будет поднимать вечно. Ее уместно назвали Капитуляцией, он вложил чувство потери в сам камень. Никакого изящества. Олар боялась Каладана Бруда за честность и презирала за талант.
— Вижу в его лице мать, — начала она. — В глазах.
— Да.
— Тебе, должно быть, тяжело.
— Да.
Она вогнала руки в живот, чувствуя расщепление кожи и внезапный поток крови, чувствуя размеренный ритм сердца — стоит только коснуться… Но ладони сомкнулись на глиняной фигурке. Она вытащила ее. Присела, чтобы вымыть дочиста, и передала Драконусу. — Для сына.
— Олар Этиль, не тебе его защищать.
— Пусть так.
Миг спустя он кивнул и взял подарок. Пошевелил плечами, пошел прочь.
Она провела пальцами по животу, но рана успела закрыться. — Забыла спросить: какое имя ты ему дал?
Драконус задержался, оглянувшись. Когда он сказал ей, она издала возглас удивления и начала смеяться.
Аратан спал тревожно, ему виделись детские трупы, плавающие в луже черной воды. Он видел тянущиеся из животов веревки, словно каждый привязан к чему-то, но веревки рассечены, концы обрублены и разлохмачены. Взирая на эту сцену, он понял с внезапной уверенностью — как бывает во сне — что источник выплевывает из глубины не воду, а утонувших младенцев и поток бесконечен.
Он шагал по ним, ощущая, как поддаются под весом мягкие тела, и с каждым шагом становился тяжелее, пока не провалился, слыша звук треснувшего льда. Только чтобы проснуться в липком поту, с болью в груди — так тяжко было дышать под воображаемым давлением.
Он сел и увидел, что еще ночь. Отец стоял около лошадей под необычными деревьями и вроде бы смотрел на восток — то ли на селение, то ли за него. Аратан уже готов был поверить, что Драконус смотрит на Харкенас, на Цитадель и женщину, что, окутавшись мраком, восседает на престоле.
