С этими словами голос исчез так же неожиданно, как и появился. Птички прыгали и чирикали с такой же живостью, как раньше, подобно живым изумрудам в листве — звонкие вестницы наступающего рассвета. Но единая нота, наполнявшая птичьи трели смыслом, больше не была слышна. Элоф, у которого кружилась голова от услышанного, присел на скамью под деревом. Некоторое время он наблюдал за стайкой птиц, любуясь их вольными играми. Когда он собрался встать, чтобы вернуться в свою спальню, то услышал шаги по каменным плитам и сразу же представил, как он выглядит со стороны: полуобнаженный, с мечом в ножнах, словно прячущийся разбойник. У него не оставалось иного выхода, как спрятаться за скамьей и низко пригнуться.
Две фигуры пересекли двор, тесно прижавшись друг к другу: высокий мужчина и женщина о чем-то разговаривали приглушенными голосами. Элоф не узнал их, хотя они вполне могли находиться в толпе встречающих. Серые силуэты в яснеющем сумраке, они остановились перед дверью, обнялись и поцеловались — кратко, но почти страстно. Женщина откинулась назад в мужских объятиях и подняла руки над головой. Он прикоснулся к ее кончикам пальцев своими и медленным движением провел вниз по ее рукам до плеч, закрытых легким платьем. Потом он спустил платье с ее плеч, обнажив груди, и нежно, почти не касаясь кожи, обозначил их контуры раскрытыми ладонями. Она повернулась, отворила дверь. На серые камни упала полоса золотистого света, а через несколько мгновений их обоих уже не было.
Итак, любовь сохранилась даже среди бессмертных! Элоф улыбнулся. Умом он сознавал, что должен испытывать стыд и смущение, подглядывая за ними, но почему-то этого не происходило. В объятии и мужской ласке было нечто столь отстраненное и формальное, что любовная игра казалась почти ритуальной, символической, бесконечно далекой от бурной страсти. Она была прекрасной, как сложный танец, но такой же строгой и сосредоточенной. Элоф не смог бы ласкать ни одну красивую женщину с такой отстраненностью, не говоря уже о той, которую он любил. Прикоснуться к Каре подобным образом… От этой мысли по жилам пробежало расплавленное серебро, дыхание участилось; она не отпускала Элофа, пока он устало поднимался по лестнице в свою комнату. Но по крайней мере его голова больше не кружилась от недавно услышанных чудес. Он уснул, едва опустившись на кровать, и, насколько мог вспомнить днем, спал глубоко и без сновидений.
Керморван с большим спокойствием выслушал рассказ Элофа.
— Иначе и быть не могло, — сказал он. — Я должен был верить тому, что говорило мне сердце. Они живы, они реальны, эти великие древние герои! — Его глаза сияли ярко и восторженно, как у ребенка. — И мне дано ходить среди них, разговаривать с ними, жить с ними…
Он покачал головой, как будто еще не в силах поверить своему счастью.
— Жить с ними… — тихо повторил Элоф. — Значит, ты веришь Тапиау? Ты собираешься выполнить его желание?
— Едва ли, — поспешно ответил Керморван. — Во всяком случае, не так скоро. Нужно еще ответить на много вопросов, но как я найду ответы, если не останусь здесь на время? Я не могу пренебречь такой возможностью, иначе подведу свой народ. И по правде говоря, это прекрасное место.
Глядя вокруг, Элоф был вынужден согласиться с ним. Был ранний вечер, так как все путешественники проспали еще долго после полудня, и он сам дольше всех. Теплое солнце разливало золотое сияние по каменным и деревянным стенам, и он не мог не восхищаться их благородной симметрией, изящными линиями кровель наверху, искусной резьбой и каменными барельефами, ранее скрытыми в темноте. Высоко над внешними стенами парили резные сплетения тонких ветвей, словно окаменевшие вьюнки, филигранные, но прочные, оплетавшие грациозных оленей, чьи поднятые головы тянулись к листьям, которые никогда не опадут. Вокруг спиральной лестницы в башне дракон разматывал витки своего хвоста и раскидывал кожистые крылья лишь для того, чтобы закинуть голову в агонии близ вершины, где меч воина пронзал его насквозь. Вокруг внутренних стен большого двора колыхались огромные волны, вырезанные в барельефе, а по ним скользили гордые корабли, целый флот, за раздутыми парусами которого восходило солнце. Но на задней стене бушевал шторм: волны бурлили и разбивались под свесом остроконечной крыши, а небо было затянуто облаками. Лишь один силуэт можно было различить посреди бушующего океана — высокая темная фигура, борющаяся с истрепанным парусом на борту маленькой лодки.
