Чуть ли не бегом я устремляюсь к троллейбусной остановке, чтобы продемонстрировать всем ребятам и девчонкам из московских школ, что я не дожидаюсь «жирных», что я не заодно ни с ними, ни с тем более их долбаной предводительницей, которая лишь сегодня позволила дать себе отдохнуть, видимо будучи уверенной в том, что она своего добилась. Даже на Михалыча с Трофимовым мне в данную минуту наплевать. Кстати, Трофимов в рейтинге оказался очень низко, так же как и некоторые другие мои одноклассники, в том числе Ольга Рыбакова. Что ж, в ректорате, видимо, пришлось бросать монетку. А может, Голигрова просто недолюбливает Трофимова и побаивается Ольгу Рыбакову и некоторых других как конкурентов Дениса и рассказала ректору даже об этом.
Успеваю на тверскую электричку, которая, по обыкновению, забита битком. Идя по вагонам в центр состава, вдруг вижу две почти пустые скамейки. На одной из них только восседает мужик, развернув к проходу почти на девяносто градусов туловище. Мужик одет в старый-старый пуховик, но на бомжа он совсем не похож.
– Свободно? – спрашиваю.
– Ещё бы было занято, – говорит мужик со скучающим видом, словно устал повторять одно и то же много раз. Отмечаю, что голос у него довольно приятный. – Здесь такая вонища стоит, что больше, чем на двадцать секунд, никто не задерживается возле меня. – И мужик поднимает правую ногу, обутую в специальный ботинок, завёрнутый в полиэтилен. – Я на них не обижаюсь. И на судьбу тоже не ропщу. Врачи два года назад сказали мне, что всё могло бы быть значительно хуже. Хотя могло бы быть и лучше.
Хочу свалить куда подальше, как это сделали и все другие пассажиры до меня. Но не потому, что у мужика гнилая и воняющая нога, а потому, что он много говорит. Не люблю я болтунов; считаю, что даже с гнилой ногой можно быть скромным и тактичным. Но я не хочу, чтобы мужик подумал, что я избегаю его общества из-за его физического увечья, поэтому сажусь на скамейку напротив него.
– Все думают, что я бомж, – продолжает мужик. – А у меня дача рядом с Конаково трёхэтажная. Раньше ко мне даже артисты ездили.
Вот чёрт! В какую же историю я вляпался! Хорошо, что хоть электричка останавливается только на Петраше, Химках и Сходне. Но время всё равно будет тянуться медленно, в этом можно быть уверенным. Такой вот я, сука, воспитанный человек.
По вагону продолжают идти пассажиры, и все они, завидев свободные места, изъявляют желание подсесть к нам. И всем им мужик показывает свою больную ногу. Напрягаю своё обоняние, но ничего не чувствую то ли из-за лёгкого насморка, то ли из-за того, что после прогулки по вокзалу, заселённому бомжами, и по вонючим тамбурам, в некоторых из которых ощутимо пахло человеческими испражнениями, мне уже не кажется неприятным аромат, исходящий от гнилой плоти, запакованной аж в целый ботинок. А может, мужик и вовсе приукрашивает свои страдания, как это любят делать все больные, жаждущие внимания. В таком случае пассажиры ведут себя как свиньи.
