Она не собиралась приезжать ни в родной город, ни на кладбище, ни на мамину могилу. Просто так получилось.От автора:Посвящается тете Сусанне, которую я никогда не знала.
Светка вытирает пот со лба, кривится — на коже остается мелкий мусор. Далось ей это кладбище? Десять лет не была, могла бы еще десять лет не ездить. Весь этот город ей ну совсем не сдался, уехала и черт с ним.
Вздыхает, снова приседает на корточки перед криво ушедшей в землю гробничкой, втыкает ядрено синюю саперную лопатку.
Мама ненавидела даже когда книжка на стопке других неровно лежала. Светка бесилась в ответ — ну какая разница, не падает же! Все равно завтра запихивать в рюкзак, мам, куда ты лезешь, это мой стол, отстань!
А дома в Москве почему-то все лежит аккуратно. Само так получилось.
Земля сыпется сквозь дырочки балеток, колет противно. Дура, сердито думает Светка, кроссовки надо было надевать.
Догадалась бы, куда поедет, надела бы.
Нет, она знала, что мама умерла. Не приехала тогда, конечно — диплом, работа, какие, к черту, похороны, да мы и не созванивались кучу лет, тетя Люба, откуда вы мой номер достали? Светка не собиралась ее навещать. Она даже к живой не пришла бы, а уж тем более к могиле, зачем, кому оно нужно?
Хотя в детстве нравилось. Пока никого знакомого на кладбище не лежало, и поездка — все равно что на дачу. На коленях ведра, банки с краской, папа за рулем. Светке и ее двоюродному брату в нарушение примет вручали пирожки, а взрослые только пили воду и щурились на злое солнце, выпалывая траву. Тогда казалось, Светка — веточка дерева, корни лежат глубоко, а соседние ветви ее, маленькую, поддерживают.
Теперь дерево разлетелось на дрова, а Светка — листок на ветру. Резной, кленовый, как растет в старом квартале, ни имени уже не вспомнить того, кто там похоронен, ни степени родства. Только байку, которую каждый год повторяли — как этот, забытый, на полу собирал будущее окно, а Светкина бабушка, тогда моложе нынешней Светки, куда-то бежала и наступила на стекло. Разбила, конечно, а этот, боже, ну как же его звали, сказал «так» и спокойно принялся выдирать последний гвоздик, который только что забил.
Жаль, его терпение никому в семье не передалось. Или он не кровный был? Какой-нибудь муж троюродной бабки, Светка бы не удивилась. Тогда, в ее детстве, семьей считались все.
Она всхлипывает над синей лопаткой, сердито смахивает слезы. Вцепляется в край гробнички, налегает всем телом, выдирая жестяную коробку из земли.
Руки болят, шея под стрижеными волосами тоже — обгорела наверняка. В детстве платочки повязывали. Когда Светка выросла и увидела, как это выглядит, возненавидела дурацкие тряпки в горошек на всю жизнь.
Она стоит над могилой, гробница больно оттягивает руки. Куда ее теперь? В сторону, наверное, и заровнять яму, а потом еще внутрь земли насыпать. Вспоминается — папа с дядей ходили к дороге, там были кучи. Хорошо, что она взяла ведро.
Идти приходится не раз и не два, ужасно хочется накопать немножко прямо на соседнем участке — а что ему сделается, вон как зарос! Светка кусает губы. Мамина могила выглядела ни чуточку не лучше, Светка и место-то чудом нашла, хорошо, что соседи за своим участком ухаживают — вон какой памятник отгрохали.
А может, наоборот, один раз швырнули полмиллиона и все. По таким местам не видно.
Светка стоит перед приведенной в порядок могилой. Ровно, чисто — маме бы понравилось. Только фотографии на гробнице нет, одна табличка сзади на ржавом штыре. Фамилия, имя, даты, место и номер квартала. Светка глубоко вздыхает, прикидывая — ну не десять же тысяч стоит дурацкий медальон? А картинку найти можно. Да хоть в сети, мама там была, кажется.
Уходить с кладбища оказывается на удивление приятно. Почти как в детстве.
