И вот я стоял и смотрел, как она, в красной куртке, в белой шапке, там взлетает. И она знала, что я смотрю. И в поскрипывании этих качелей было все про нас, весь сценарий отношений. Не подумайте, я бывал и бываю влюблен в свое, родное и равное, и с этим равным только и могу жить (а бывал влюблен и в низшее, глупейшее, пустейшее — нужен и такой опыт, бывает и такое совершенство); но ничего не поделаешь, представление о любви для меня всегда связано с этим неравенством, с серьезной и трагической девочкой, для которой любовь — прежде всего удар, и потому она избегает ее, пока возможно. Потому что ведь надо будет как-то с этим жить, а жить она может только по своим предельно серьезным правилам. И лучше мне смотреть на нее издали, потому что я с моим характером не сделаю ее счастливее, нет. Это не подлый, не злой характер, в нем много дурного, но не ужасного; и все-таки с такой девочкой мне лучше пересекаться вот в таком формате — она летает на качелях, а я смотрю, она растворяется в этом вечере среди падающих листьев, а я никогда не подойду.
Хотя какие-то слова там были сказаны, типа «что читаешь?», «а из какой ты школы?», и было взаимное доброжелательство, но не большее, чем при обычном знакомстве. Я был мальчик общительный, у меня весь квартал был либо в друзьях, либо во врагах; прибавьте к этому перманентную игру в войну в окопах нашей вечно разрытой отопительной системы: всегда меняли ка кие-то трубы, всегда я приходил домой изгвазданный. Это в школе у меня почти ни с кем не складывались отношения, потому что школа была ужасная, номенклатурная, а во дворе или на даче я придумывал кучу игр, и вообще тогдашние дети были умнее, с ними было о чем говорить, я со взрослыми-то сейчас так не говорю. И все-таки при всей способности разговорить кого угодно я с ней не мог связать двух слов — не от любви, не от робости, а единственно потому, что ничего хорошего из этого бы не вышло. Такое это было существо — отдельное, высшей расы, хотя я прекрасно представлял себе, как она живет. И знал красные дома, в которых она живет. И хорошо понимал, как выглядит ее комната с тюлевыми шторами, с желтой лампой, и знал, как она смотрит из этой комнаты в окно, из которого тогда еще открывался вид на закат, пустыри и капустное поле. Это была тогда окраина, и дальше начинался колхоз. Там был сказочный мир абсолютно, тот самый закат, в котором весной всегда угадывались паруса и корабли, и ничего счастливее в жизни я не видел, чем эти розовые и алые краски. Нет, вру, над морем они все-таки лучше. Но над морем понятно, что никаких парусов нет, а на западе нашего квартала их еще можно было представить.
Мне кажется, что я напишу это и умру, потому что я никому никогда не говорил об этом, разве что пробовал писать, но в стихах это сделать очень трудно. Между тем ничего особенного — каждый был влюблен в такую девочку, но не каждый понимал, что она навсегда будет идеалом, что все будущие идеалы будут калькой с нее. Но мне хочется стоять там и представлять, какая она стала сейчас, мне хочется там встретить ее. Я отлично понимаю, что она давно уехала, они вообще переехали куда-то. Возвращаюсь осенью в шестой класс — а ее нет, я сразу это почувствовал. И не сказать, чтобы это меня слишком сильно огорчило, потому что я, видимо, знал: никуда она не денется. Да и мало ли тогда было вещей, которые меня привлекали, уже в 12 лет! Я и в 12 помню себя отлично, город постепенно расширялся, я начал ездить за пределы квартала, во Дворец пионеров, в кружки, начались мои прогулки по Москве с друзьями, иногда мне просто нравилось название улицы, и я туда ехал. Но этот час, когда я смотрел на качели, оставался для меня одним из главных — я всегда чувствую моменты, когда приоткрывается небо, и этот был такой.
Что мы делаем там, в точке любви? Мы представляем такую свою девочку, которая была у каждого, и думаем о своей жизни с ней, о том, какая это могла быть жизнь.
А! — еще белый свитер был у нее.
Разумеется, ни к какому сексу, ни к какому пробуждению мужественности все это отношения не имеет; любовь вообще трудно совмещается с сексом, это уж большая удача, если совмещается.
А девочки пусть вспоминают своих таких мальчиков.
И качели там до сих пор есть, всё они пережили.
Но вот чего я точно не сделаю — я никогда не сяду на эти качели. Это значило бы занять не свое место.
Пить не вздумайте, покурить можете, хотя я никогда не понимал, зачем это нужно.
Сегодня мы работаем с ТЕЛЕВИЗЕРОМ.
Я предпочитаю называть его именно так, уважительно, потому что Визер — известный австрийский экономист, доказавший — или по крайней мере думавший, — что стоимость вещи определяется ее предельной полезностью. Я не очень понимаю, что это такое, и никто не понимает, но формула мне нравится. Вообще ТЕЛЕВИЗЕР звучит гораздо красивее, а ТЕЛЕВИЗОР никто уже смотреть не в состоянии, такая это дрянь.
