Квартира на двоих полностью

– К чему ты клонишь?

– Просто выслушай. Если я дам тебе письмо от парня, которого осудили за вооруженное ограбление, прочитаешь? От тебя ничего не требуется. Я прекрасно понимаю, у тебя тонна важных дел. Просто прочитай и, если сможешь, набросай список вопросов, ладно?

– Откуда у тебя письмо?

– Долгая история. Поверь, это важно, иначе я бы тебя не просила.

На том конце воцаряется долгая сонная тишина.

– Конечно. Почитаю. Приходи на ланч и захвати письмо.

– Я тебя люблю.

– А я тебя ненавижу.

– Знаю. Но я принесу тебе латте. Дональд Трамп никогда бы не принес тебе латте!

– Хорошо. Решение о твоем порядковом номере в расстрельном списке я приму, когда попробую кофе. И больше никогда не звони мне раньше десяти.

Вешает трубку.

Их квартира совершенно гертифицировалась. Почти не заметно, что Мо вообще здесь живет. Его предыдущая комната представляла собой свалку из стираных и нестираных тряпок и бумаг, вероятно конфиденциальных. А здесь каждый предмет – на своем месте. Квартира крошечная, но это заметно гораздо меньше, чем в прошлой – каким-то образом Герти удалось переключить внимание от низких потолков к огромным окнам, через которые кухню-гостиную заливает мягкий летний солнечный свет. И невероятно чисто. Мое уважение к Герти растет – подумать только, чего она добилась силой воли или, вполне возможно, издевками.

Протягиваю кофе. Она делает глоток и одобрительно кивает. Я победно взмахиваю кулаком, официально поднимаясь в черном списке выше человека, который собирается построить стену между Мексикой и США.

– Письмо! – требует Герти, протягивая руку.

Да, она не любительница пустой болтовни… Роюсь в сумке и подаю письмо. Она берет очки со столика у входной двери, где с невероятной педантичностью неизменно их оставляет, и начинает читать.

Я нервно суечусь. Хожу туда-сюда. Меняю местами книги, которые стопкой лежат на краю обеденного стола.

– Уйди с глаз моих, – требует Герти, не повышая голоса. – Ты мне мешаешь. Мо в кафе на углу, где делают плохой кофе. Он тебя развлечет.

– Ладно. Хорошо. А ты… ты уже читаешь? И что думаешь?

Не отвечает. Я закатываю глаза и тут же смываюсь, от греха подальше.

Не успеваю дойти до кафе, как звонит телефон.

Герти.

– Можешь вернуться.

– Уже?

– Протокол заседания я получу не раньше, чем через двое суток, даже если заказать экспресс-доставку. Пока не прочитаю, ничего определенного сказать не могу.

Улыбаюсь.

– Ты запросила протокол заседания?

– Преступники бывают очень убедительны, Тиффи, и я не советую верить их рассказам о суде. Люди пристрастны и плохо разбираются в тонкостях законодательства.

Я все еще улыбаюсь.

– И все-таки ты запросила протокол.

– Никого не обнадеживай, – строго велит Герти. – Я серьезно, Тиффи. Я соберу информацию. Но пока ничего не говори тому парню, пожалуйста. Жестоко будет напрасно его волновать.

– Знаю, – отвечаю я уже без улыбки. – Не скажу. Спасибо тебе.

– Пожалуйста. Кофе отменный. А теперь садись – если меня вытащили из кровати в субботу ни свет ни заря, по крайней мере, надо поболтать.

Я направляюсь на встречу с Джонни Уайтом Первым. Очень рано – четыре часа туда, потом сменить три автобуса, чтобы добраться до тюрьмы Ее Величества в Граундсуорте, где в три часа дня свидание с Ричи. Ноги затекли от сидения в поезде; спина вспотела в вагоне без кондиционера. Закатывая рукава рубашки, обнаруживаю прилипшую к манжете старую записку от Тиффи. Месяц назад она писала о том, что́ странный сосед из пятой квартиры делает в семь утра. Хм. Неловко. Надо перед выходом из дома проверять одежду.

Гритон, где живет Джонни Уайт, – на удивление милый городок, вытянувшийся на матово-зеленых просторах Мидлендс. От автобуса иду пешком. Пару раз писал ему по электронке, а чего ждать при личной встрече – не знаю.

На месте. Пугающе большой и высокий Джонни Уайт рявкает, чтобы я заходил; послушно следую за ним в скудно обставленную гостиную. Единственный необычный предмет в комнате – пианино в углу. Крышка поднята, ухоженный вид.

Я: Играете?

Дж. У. Первый: В свое время концертировал. Теперь сажусь реже, но инструмент не убираю. Без него дом не дом.

Я в восторге. Идеально! Концертирующий пианист! Самая крутая в мире профессия! И нигде никаких фотографий жены или детей. Превосходно.

Дж. У. Первый предлагает чай; пузатая со щербинами чашка и крепкое пойло из пакетика – напоминает мамин. Неожиданно колет тоска по дому – надо побольше ее навещать.

Садимся друг против друга, на диван и в кресло. Вдруг сознаю, что перевести разговор в нужное русло очень нелегко. «У вас во время Второй мировой случайно не было романа с мужчиной?» Вряд ли он захочет обсуждать такое с незнакомцем из Лондона.

Дж. У. Первый: Так что вас интересует?

Я: Да вот, хотел спросить… Э-э-э…

Прокашливаюсь.

Я: Вы же во время войны служили в армии?

Дж. У. Первый: Два года, с коротким перерывом, когда мне выковыривали пулю из брюха.

Против воли смотрю на его живот. Дж. У. Первый сияет неожиданно лучезарной улыбкой.

Дж. У. Первый: Думаете, что найти ее там было нелегко, а?