Квартира в Париже полностью

Это был он. Парень, который только что переехал на третий этаж. Я видела его почти каждый день, когда он проезжал на своей «Веспе» по двору или когда ходил по своей квартире: ставни он никогда не запирал. Но вблизи он выглядел иначе. Я разглядела щетину на подбородке, медные волоски на руках. Увидела, что он носит цепочку на шее, она прячется в вырезе его футболки. Вот этого я почему-то не ожидала: он казался слишком опрятным. Вблизи я уловила резкий запах его пота – звучит отвратительно, но это был чистый перечный запах, а не вонь жареного лука, которую ощущаешь в метро. Он был все-таки зрелый, а не старый, как я сказала Камилле. Но в нем было нечто притягательное. От одного его вида у меня шли мурашки по коже.

– Мими, верно?

Я чуть не выронила пластинку из рук. Он знал мое имя. Он запомнил. Я кивнула, потому что почувствовала, что не могу говорить. Во рту ощущался металлический привкус; возможно, я прикусила язык. Я представила, как между зубами скапливается кровь. Тишину нарушал только жужжащий под потолком вентилятор, вж-вж-вж: словно сердце бьется.

– Я Бен. – Его английское произношение; его прямота. – Мы соседи: я переехал в квартиру на третьем этаже несколько дней назад.

– Je sais[39], – ответила я. Это прозвучало как шепот. Я знаю. Да как же я могла этого не знать.

– Дом такой крутой. Ты его полюбишь. – Я пожала плечами.

– Вся эта история. Все эти любопытные детали: cave, лифт…

– Там есть еще и кухонный лифт, – выпалила я. – Он мне больше всего нравится. – Не знаю, почему мне захотелось с ним поделиться.

Бен наклонился вперед.

– Кухонный лифт? – Он выглядел таким воодушевленным; я кожей ощутила его интерес. – Правда?

– Да. Остался с тех времен, когда дом был hôtel particulier[40] – он принадлежал какой-то графине или что-то в этом роде, а внизу, в подвале была кухня. Они отправляли еду и питье наверх, а вниз спускали белье.

– Это потрясающе! Я никогда не видел ничего подобного в реальной жизни. Где? Нет, подожди, не говори мне. Я попытаюсь найти его сам. – Он широко заулыбался. И я поняла, что улыбаюсь в ответ.

Он оттянул воротник своей футболки.

– Господи, какая сегодня жара.

Показался маленький кулон на цепочке.

– Ты носишь Святого Христофора? – выпалила я. Так неожиданно было увидеть маленького золотого святого.

– О! – Он посмотрел на кулон. – Да. Это от моей мамы. Она подарила его, когда я был маленьким. Никогда не снимаю – настолько сжился с ним, что порой забываю, что ношу его. – Я пыталась представить его ребенком и не смогла. Могла представить его только высоким, широкоплечим загорелым. Да, у него были морщины, но они не старили его. Он выглядел интереснее, чем любой из моих знакомых парней. Как будто он бывал в разных местах, что-то видел, что-то делал. Он улыбнулся.

– Я впечатлен, что ты его узнала. Ты католичка?

У меня вспыхнули щеки.

– Мои родители отдали меня в католическую школу. – Католическую школу для девочек. Твой отец надеялся сделать из тебя монахиню, – сказала как-то Камилла. И напялить на тебя пояс верности у него получилось. Большинство людей, как и Камилла, учились в больших лицеях, где разрешено было носить любую одежду, они курили сигареты и неуклюже сосались на улицах во время перемены. А пребывание в таком месте как «Сестры-Служители Сакре-Кёр» кого угодно превратит в полного изгоя. В кого-нибудь из героев из детской книжки «Мадлен»[41]. Это значило, что из-за твоей униформы на тебя пялились какие-то придурки в метро и игнорировали все остальные парни. Поэтому ты не могла разговаривать с ними как обычный человек. Именно поэтому отец и выбрал для меня такое заведение.

Конечно, я не все время провела с сестрами в «Сакре-Кёр». Возникла проблема с одним учителем, с молодым мужчиной: мои родители решили, что мне лучше уйти, и последние несколько лет у меня был частный репетитор, что оказалось еще хуже.

Я заметила, как Бенджамин Дэниелс смотрит на пластинку в моих руках.

– «Вельвет Андеграунд», – произносит он. – Люблю их. – Рисунок на лицевой стороне виниловой обложки – работы Энди Уорхола – представлял собой серию картинок, на которых раскрываются красные влажные губы, чтобы высосать колу из соломинки. Внезапно это показалось мне каким-то грязным, и я почувствовала, как мои щеки снова запылали.

– Собираюсь взять это, – сказал он, показывая свою пластинку. – «Йе-Йе-Йес». Они тебе нравятся?

Я пожала плечами.

– Je sais pas. Никогда о них не слышала. – На самом деле, я никогда не слушала «Вельвет Андеграунд». Но мне понравился дизайн; я подумала, не попробовать ли мне скопировать его в свой блокнот для рисования, когда я вернусь домой. И хотя я учусь в Сорбонне, то, чем я действительно хотела бы заниматься (если бы это зависело от меня, а не от моих родителей), – это искусство. Только с карандашом в руках я чувствую себя собой. Только так я могу точно выразить себя.