Парусу кажется, что он уже очень давно в этих краях. Совсем уже оскотинился человек, еще немного – и не станет Бориса Паруса. История известная и повторявшаяся здесь не раз. Будет отправляться на короткие заработки, потом возвращаться в поселок, где деньги у него отберут. Будет бродить пьяным, орать во всю глотку. Потом будет сидеть молча, долго глядя перед собой бессмысленным, овечьим взглядом. Станет непригоден и для случайных заработков, но сразу не загнется, будет как-то скрипеть, всем надоест своим попрошайничеством, несколько раз будет бит и наконец заснет где-то на холодном ветру среди обломков, оставшихся от колхозных строений.
А он все же нашел в себе силы. Захотел жить по-новому. Прибился к Бацехе. Все терпел, пинки и тычки не считал.
До этого он жил в маленькой землянке с Бедой и Капитаном. Эти два урода его приютили, когда пришлось со станции сматываться. С ними была не жизнь. Это не для него, это для полулюдей. А он – Борис Парус, великий человек. И он смог подняться. Узнал, где они держали свои деньги – то, что удалось скопить хитростью, то, что не отобрали. Купюры были у старой. Храните деньги в сберегательной кассе! Сдохнуть от смеха… Она живет в бывшей общаге. Он рассказал Бацехе и двум другим. Скок с Копытом пошли, и старая все отдала, повинилась, отпираться не стала. Беда и Капитан остались без всего, но они в любом случае должны были все потерять. Все знают, что Беда несколько раз хотел навсегда покинуть поселок, но каждый раз возвращался пустым. Так было бы и в этот раз. А Парусу разрешили жить при Бацехе. Даже жрать давали. А вчера взяли с собой.
В Кыхме нельзя работать. Парус давно это понял. Беда и Капитан то и дело промышляли мелкими приработками. Втягивали и его. Но даже от такой временной работы перестаешь быть человеком. Кто работает, тот – дерьмо.
Эта степь – однообразная, одноцветная, тоскливая – многократным повторением самой себя она говорит об отсутствии всякого смысла. Однако степь имеет одно оправдание: это пространство существует ради овец. Люди и овцы здесь постепенно сливаются воедино. Люди становятся овцами.
Военная часть – бетонный загон, где сбиваются в гурт военнообязанные овцы. Они блеют хором, стучат на плацу копытами кирзовых сапог. Одинаковые, они повторяют друг друга в бесконечном строю, неразличимые овцы вооруженного стада. А гражданские в своих хозяйствах, на своих отарах, раскиданных по склонам одинаковых сопок, все – бесправные, бессмысленные, шумные, как скот у кормушки.
Наниматься в работы – значит идти к овцам, втягиваться в овечью жизнь, превращаться в овцу.
Парус успел насмотреться на эти овечьи труды. Теперь они проходят перед его глазами нескончаемой чередой.
Весной – стрижка. Тонкорунные породы дают ценную шерсть. Она стоит денег. И вот из длинного ангара выбегают блеющие твари. Прежде они казались мягкими и тучными, они медленно шли по своим пастбищам, склонив морды к поросшей скудной зеленью земле. Теперь они вдруг отощали и стали напоминать каких-то странных, уродливых собак. Они перепуганы – наверное, не узнают друг друга. Их шкура кровоточит, покрыта мелкими порезами. Грубо, не церемонясь, у них отняли накопленное за год богатство. Как у Беды и Капитана – у них тоже забрали все. Их ни о чем не спросили, не стали ничего объяснять. Их должно резать или стричь.
Парус помнит, как болят по вечерам руки от вибрации машинки на длинном металлическом шнуре. После каждой овцы в ведомости – отметка, а в конце дня – деньги. Для умелых рук снять овечью шерсть – дело десяти минут. Беда и Капитан ловко орудовали у своего верстака. А новичок будет возиться с час и даже не отобьет казенных обедов. И еще – крики, жужжание машинок, блеяние изрезанных в кровь овец, тяжелая, навозная вонь. Скорее, давай, давай! Отару нужно пропустить за день. Завтра чабаны пригонят следующую. Гонят овец – гонят людей.
То, что бывает осенью, называется сакман. Овцы плодятся, чтобы наполнить пространство загонов. Ведь люди тоже плодятся, чтобы не пустовали их загоны – военная часть, тюрьма, станция и заброшенный поселок в степи.
Когда появляются ягнята, отару делят на небольшие группы с пометом примерно одного возраста в каждой, иначе – как у людей – молодняк покрупнее будет отбивать молоко у тех, кто поменьше. Подросшие ребята будут отталкивать от матерей своих более слабых сородичей. Пасти эти временные группы нужно отдельно, следя, чтобы овцы – они, как и люди, любят сбиваться в стадо – не воссоединились. Поэтому осенью чабаны нанимают сакманщиков.
Зимой, когда выжить в поселке особенно трудно, трудно и найти работу. Можно разве что податься на отару к каким-нибудь старикам, чьи дети давно переехали в город, и пасти овец на холодном зимнем ветру за еду, а если повезет, за совсем небольшую плату. Многие согласны и на такую жизнь.
