– И я воблу! – сказал Петька. – Мужчине в больнице только вобла нужна! – Он тут же приуныл. – А пиво? Они же все воблу пивом запивают… Денег нет на пиво…
– А вобла у тебя есть? – спросил я.
– Заперта от меня вобла. Вот уже целых два дня, а в моём теле соли мало…
– От меня ничего не запирают, – похвалился я. – Только если возьму воблу без спроса, меня ожидает самая страшная кара.
Петька стал меня уговаривать:
– Мы же не сами её съедим. Человеку же отнесём. И какая может быть самая страшная кара?.. А?
Я не решался.
Петька не отставал:
– Возьми. Не трусь. А я, была не была, сдам молочные бутылки, и купим пиво. Человек же дороже воблы и молочных бутылок! Ну?
Я больше не мог раздумывать, потому что не меньше Петьки любил Тим Тимыча.
Мы пошли ко мне домой. Я снял с гвоздика связку воблы. На шпагате оставалось ещё штук двадцать серебристых, с раздутыми от икры боками рыбёшек. Я выбрал три самые большие.
– Семь бед – один ответ, – сказал Петька, намекая ещё на парочку вобл.
Я снял две воблы поменьше. Петька заклянчил:
– И мне дай… одну… в долг до завтра… У меня соли мало в теле…
– Пошли! – крикнул я. – И так попадёт! Она у отца на вес золота!
Петька надулся. Мы пошли к нему за молочными бутылками. Он взял в кухне пять бутылок, положил их в нейлоновую авоську и сказал:
– Теперь бутылки будут запирать…
Мы сдали их, купили в «Гастрономе» пиво и пошли в больницу. Она находилась недалеко от нашего дома.
В приёмном покое мы прочитали список продуктов, которые разрешалось передавать больным. Вобла и пиво не были там указаны. Поэтому я переложил воблу из авоськи в карманы. Петька быстро заткнул бутылки с пивом за пояс, ахнул, встал на цыпочки и глупо заулыбался, как будто входил в ледяную воду. Ведь бутылки были очень холодными, а он их сразу прижал к животу.
Потом мы долго просили сестру пустить нас к Тим Тимычу в неположенное время. Сестра наконец позвонила врачу, спросила, пускать или не пускать, заворчала и выдала два белых халата. Мы, путаясь в них, поднялись по лестнице на третий этаж. Я приоткрыл дверь и заглянул в восьмую палату.
Тим Тимыч лежал у самого окна и смотрел в потолок, согнув коленки и закинув руки за голову. Он похудел и побледнел, и лицо его показалось мне грустным-грустным. Петька толкнул меня сзади. Я вошёл в палату и тихо сказал:
– Тим Тимыч…
И Петька из-за моего плеча позвал:
– Тим Тимыч…
Тим Тимыч приподнялся и удивлённо посмотрел на нас. Потом он, наверно, поверил до конца, что это действительно я и Петька стоим в дверях, улыбнулся и закричал:
– Мой великий друг Вовка! Мой великий друг Петька! О! Мои дорогие оболтусы. Сюда! Сюда!
Мы подбежали к кровати и долго трясли руки Тим Тимыча. Петька левую, а я правую. Мы неожиданно застеснялись, не знали, что сказать, и вдруг Петька снова ахнул, нагнулся и выкатил из штанины бутылку пива.
– Вот, Тим Тимыч… Пивко… Чуть не разбилось…
Из-за пояса он вытащил вторую бутылку, а я достал из карманов воблу.
Тим Тимыч посмотрел на пиво и воблу, часто заморгал, закрыл глаза, потом открыл и прошептал:
– Не может быть! Это – сказка! Ущипните меня!
Мы не стали его щипать, потому что он сам в одно мгновение очистил воблу и, нюхая её, мычал от удовольствия. Он как-то сразу разрумянился, достал эмалированную кружку, открыл вилкой бутылку и мелкими глотками, закрыв глаза, стал пить пиво.
– О! – сказал он, закусывая икрой. – Я здоров. Просто захандрил немного. И аппетит у меня львиный. Скорей бы обед!
Мы с Петькой засмеялись от радости за Тим Тимыча.
– Но-но, Тим Тимыч! – вдруг сказал сосед по палате, бородатый старикан. – Не очень-то нажимай на воблу. Не забывайся, не манная каша.
– За кого меня здесь принимают? – весело спросил нас Тим Тимыч. – Это я-то жадина! Дать ему воблу и кружку пива. Вторую бутылку – на вечер.
Мы отнесли старикану воблу и пиво.
– Может, ему нельзя… и вам тоже… – сказал Петька.
– Немножко можно, – успокоил его Тим Тимыч. – Нет, мои великие друзья, я понял, что я здоров. Пора выписываться. Хватит!
– Больные, потише, – сказала нянечка, заглянув в палату. – Лишу свидания.
Мы присели на кровать.
– Вы тоже поешьте воблы, – шёпотом предложил нам Тим Тимыч.
У меня потекли слюнки, ещё секунда, и я протянул бы руку и взял бы кусочек воблы, но я небрежно сказал:
– Смотреть на неё не могу…
А Петька гордо соврал:
– У нас она дома прямо на столе валяется… Ешь – не хочу.
– Правда? – спросил Тим Тимыч, о чём-то подумав. – Что человеку надо? Побольше дружбы…
– И воблы… – сказал Петька.
– И чтобы старуха не ворчала, – добавил бородатый старикан.
– И чтобы вы были здоровы, – пожелал я.
– И чтобы все мы поехали на рыбалку, – помечтал Петька.
– И чтобы контрольные были полегче, – заключил я.
Тим Тимыч надел халат и заходил из угла в угол. Потом он сказал:
– Слушайте! Маяковский, – и прочитал наизусть стихи про то, как упала на Кузнецком мосту лошадь и людям не было её жалко, а она лежала, бедняга, и смотрела на толпу большим и печальным глазом. И про то, как поэт помог ей встать и лошадь встала и пошла. Она была рада и думала: «Я ещё жеребёнок». И ей стоило жить и работать стоило.
