— Так-так, — задумчиво проговорил Василий Макарович. — Значит, это нестрашно. — И без всякой связи: — А ты здорово выросла, Нюргуна!
«Что он говорит?… Зачем?» — промелькнуло в голове Нюргуны.
— Дайте пятак, — сказала она.
— Для чего?
— Надо.
Она взяла монету и, ощутив тепло его руки, вздрогнула. Пятак выскользнул из пальцев и покатился в угол. Василий Макарович протянул другую монету.
Нюргуна, вся почему-то дрожа, прижала пятак к груди тетки и вновь принялась за массаж.
Девушки со смехом примчались к озеру. Нюргуна швырнула в траву опостылевшие берестяные ведра.
— Не спеши! — крикнула она подружке. — Давай тут посидим. Смотри, как хорошо!
Прямо над головой нестерпимым блеском сияет солнце. На ослепительно синем небе — ни облачка, ни струйки дыма.
Над озером невесомо порхают жаворонки, из ближнего леса доносится звонкое кукование.
Нюргуна, раскинув руки, закружилась по лугу. Ах, если б ей крылья, как у жаворонка! Интересно, как выглядит сверху этот необозримый зеленый простор?! Для кого он создан? Ну, конечно, для нее, Нюргуны! Нынешнее лето лучше прошлогоднего. А в будущем году оно будет еще прекраснее.
— Летать! Летать! — вырвались из груди жгучие слова.
— О чем ты?
Пользуясь минутой отдыха, Аныс присела на бугорок, уронив на колени натруженные красные руки. Нюргуна примостилась рядом.
— Понимаешь, хочу летать, как птица стерх[14]… Или хотя бы как вон тот жаворонок. Представляешь: раскинула крылья, а ветер тебя качает, качает… И мчишься, сама не знаешь куда…
— Ха-ха! — рассмеялась Аныс. — Я тоже хотела бы превратиться в птицу. В ворону. Такую черную, жирную… Летела бы над Кыталыктахом и кричала Каменной Женщине: «Не рррадуйся, что у тебя муженек молодой! Карр! Все равно не удеррржишь! Карр! Завт-ррра удеррет!»
Нюргуна от смеха схватилась за живот.
— Ой, не могу… Так бы и каркала?
— Обязательно!
Нюргуна вдруг посерьезнела.
А что, Аныс… ты думаешь… Василий Макарович бросит тетю?
Аныс пожала плечами:
— Откуда я знаю!
— А почему ты так кричала бы?
— Чтоб госпожу позлить.
Помолчали.
— Ты знаешь… — нерешительно начала Нюргуна, — не хотела бы я, чтобы так случилось.
— Тетку жалеешь?
— Да нет… Жалко, если он уедет… Василий Макарович такой добрый…
— Все они одинаковые, богачи, — махнула рукой Аныс. — Какая разница?!
— Не скажи… Василий Макарович хороший. Я слышала, как он однажды возмущался: «Ужасно одеты слуги. Смотреть противно!» И тебе дали новое платье.
— Ну и что? Он ведь не меня пожалел, а себя. Постыдился: как это так — моя работница, и в лохмотьях. Я в господскую доброту не верю. Хамначитам от нее ничего не достается. У них одна судьба — страдать и плакать…
В последнее время Аныс становится все более хмурой. Не играет в ней радость расцветающей юности. Да и откуда взяться ей, этой радости. Чем дальше, тем больше работы сваливается на неокрепшие плечи. Ни минуты отдыха с утра до вечера, а бывает, что и ночью поднимают с жесткого орона[15]. Некому вступиться за сироту, некому утешить. Утопись в этом мутном озере — и то никто не пожалеет. Только Каменная Женщина процедит сквозь зубы: «Нашла время топиться — в самый разгар сенокоса».
Нe девушку пожалеет, а оскверненное озеро. Придется платить попу, чтоб помахал над волнами святым кадилом, иначе нельзя брать воду для коров…
Сегодня утром, стирая шелковые платки Хоборос, Аныс так и не сумела оттереть на одном из них какое-то ржавое пятно. Чего только не пришлось ей выслушать от госпожи! Впрочем, ругань — чепуха, к ней Аныс привыкла. Страшнее другое — Каменная Женщина потребовала уплатить за испорченный платок. Как будто его испортила Аныс. Чем заплатить? Где взять деньги?
Аныс со злостью швырнула в камыши палочку, которую вертела в руках, и, видимо, попала в утку-наседку, потому что из камышей раздалось возмущенное кряканье.
— Вот видишь, утка и та ругается! — горько усмехнулась Аныс. — «Кря-кря, батрячка!» Сам бог, наверно, проклял бедняков. Помню, отец говорил: «Все наши беды спадут с плеч только на том свете». С его плеч давно все несчастья спали… Теперь я их ношу.
— Аныс, милая, не унывай! Придет время, и жизнь твоя будет такой же светлой, как сегодняшнее солнце! Тучи никогда не закроют небо навечно.
— Так то небо… Ему — что! Ветерок подул — и туч как не бывало. Чтоб Каменную Женщину сдуть, ветра мало. Буря нужна! Да такая, чтоб гром грохотал и молнии сверкали!.. Ты, наверно, тоже когда-нибудь каменной станешь, — неожиданно закончила Аныс.
— Что ты… с ума сошла! — обиделась Нюргуна.
— А что? Получишь половину Кыталыктаха… и забудешь, что когда-то подружке обещала.
— Как тебе не стыдно, Аныс… Клянусь: все, что у меня будет, — пополам!
— Значит, четверть Кыталыктаха — моя? — улыбнулась Аныс.
— Конечно!
Аныс вскочила и обняла Нюргуну.
— А какую половину она тебе даст? Эту?
Перед ними расстилалась необозримая ширь долины.
— Если будет давать старую усадьбу твоего деда, не бери: там, говорят, ничего не растет.
— Я возьму лучшую землю. А тебе дам лучшую из лучшей.
— А-аныс! Ню-ргу-на! — послышалось из усадьбы.
— Ну вот. Зовут, — помрачнела Аныс. — Не дают помечтать.
