— Да, влюбился! Как еще это можно назвать? Теперь он будет писать с нее картину. Но сначала распишет нам потолок, чтобы Мадам согласилась ее отпустить.
Жюли усмехнулась. Ни следа досады, раздражения или перекипевших остатков недавней ярости не было заметно в ее облике; подойдя к Лили, она заставила ее посмотреть на себя, крепко ухватив за подбородок. Та не уклонилась — впервые за долгое время они встретились взглядами, и в лице Жюли что-то дрогнуло. Возможно, она решила, что смотрит на свою смерть; к несчастью, рядом не оказалось никого, чтобы объяснить ей, насколько она ошибается.
— Что ж, — проговорила она с деланым равнодушием, выпуская Лили и отступая, — по крайней мере, он не слепой. Неплохое качество для художника.
Она низко, клокочуще засмеялась, довольная собственной шуткой. Остальные предпочли промолчать.
---
*праздник Федерации - торжество, ныне известное как День Взятия Бастилии; празднуется во Франции с 1880 года и на самом деле не привязано ни к какому определенному историческому событию. Дата 14 июля устроила всех как компромиссная, ибо она связана не только с взятием Бастилии в 1789 году, но и с состоявшимся годом позже Праздником Федерации, прошедшим в присутствии представителей всех сословий, начиная с короля, и ставшим символом укрепления единства нации.
Работа закипела. Два из полудюжины проектов, которые осененный вдохновением Даниэль создал за одну ночь, получили бесспорное одобрение мадам Э.: большой зал должен был быть украшен в античном духе, что настроило бы гостей на лад одновременно вольный и возвышенный; малый же предполагалось расписать золотым и бордовым, дабы сделать более уютным, похожим на альков. С малого зала и решили начать: споро покрыли потолок и стены свежим слоем штукатурки (в этом Даниэлю помогли его новоиспеченные помощники, один из которых, Морис, успел уже поработать маляром и недурно мог управляться с кистью), затем начали наносить краску. Когда пришел черед выписывать узор из золотых побегов роз и клематисов, что должны были покрыть стены, придав залу вид некоего диковинного и роскошного сада, Даниэль поначалу приуныл, полагая, что это займет у него многие недели и даже месяцы. Однако живое воображение и практичный ум быстро подсказали ему выход: рассудив, что узор состоит из нескольких одинаковых фрагментов, повторяющихся в определенной последовательности, Даниэль решил облегчить себе задачу и сделал несколько трафаретов для себя и своих помощников. Теперь, когда надо было просто не перепутать порядок уже готовых клише, дело обстояло куда легче. Лишь некоторые завершающие штрихи требовали особого внимания и тонкой работы рук; ими Даниэль занялся лично. С самого утра и до вечера он не выпускал из рук палитру, тщательно оглядывая каждый участок расписанных стен и кропотливо добавляя по мазку то тут, то там, и застывшие золотые бутоны под его кистью понемногу наливались жизнью.
— <i>Tempus est incantum, o virgines!
<right>Вот пора настала девушкам запеть </right>
Modo congaudete vos iuvenes!
<right>Вместе веселитесь, вы, юные </right>
O! O! Totus Floreo!
<right>О! О! Все вокруг цветёт!</right></i>
Не ожидавший услышать голос за своей спиной, Даниэль едва не свалился с приступки, на которую поднялся, чтобы поселить под самом потолком целую россыпь сверкающей пыльцы. Эжени, шагнувшая в зал (Даниэль поневоле задался вопросом, сколько времени она уже стояла молча, наблюдая за его трудами), разразилась залпом звонких смешков:
— Не пугайтесь, месье художник. Это всего лишь я.
Обогнув выставленные у двери ведра краски (их давно надо было убрать, но у Даниэля не доходили до этого руки), она приблизилась к нему, при этом беспечно продолжая свой прерванный напев:
— <i>Veni domicella, cum gaudio
<right>Войди в мою обитель и радость принеси. </right>
Veni, veni, pulchra! Iam pereo
<right>Приди, приди, красотка! Я гибну от любви </right>
O! O! Totus Floreo!..
<right>О! О! Все вокруг цветёт!..</right></i>
— Вы знаете латынь? — спросил Даниэль, спускаясь к ней. Ему впору было чувствовать себя уязвленным: сам он так и не смог освоить это благородное наречие в полной мере, ограничившись лишь тем, что приличествовало знать христианину, и с трудом мог представить себе, чтобы работница заведения, подобного этому, с легкостью распевала вагантские* стихи.
— Не очень, — ответила она; тут он заметил, что в руках у нее — поднос с кувшином, где плескалось, судя по запаху, неплохое вино, и тарелкой с чем-то, что больше напоминало сизые ноздреватые булочки. — Но кое-что понимаю. Я принесла вам поесть. Или вы черпаете пищу из иных миров, которые нам, людям простым, недоступны?
— Не всегда, — усмехнулся он, глядя, как Эжени водружает поднос на стол, бережно сдвигая в сторону кисти, склянки с маслами и открытые банки с краской. — Благодарю вас.
— Можете мне «ты» говорить, — сказала она, и во взгляде ее метнулись насмешливые и игривые искры. — «Выкают» мне только гости, да и только те, что знают меня первые четверть часа.
