Мадам Э. ворвалась в апартаменты Жюли, как вихрь; за ней неслышно следовала перепуганная Полина и прибежавшие на шум Эжени и Дезире. Замок на двери был не сломан, но мастерски вскрыт; внутри царил почти тот же порядок, что и тогда, когда Мадам в последний раз выходила из этих комнат, но было в этом порядке два исключения: во-первых, подушка на одном из кресел была вспорота, и от нее разлетелись по полу клочья пуха и перьев, а во-вторых, на будуарном зеркале, тяжелом, высоком, треснувшем в углу, осталась черная, кое-где подтекшая надпись:
«До встречи в аду».
Мадам увидела сначала это зловещее прощание, а затем — свое собственное отражение, и кожа на ее лице побледнела до того, что стали видны очертания синеватых вен.
— Все вон, — приказала она сдавленно, и никто не осмелился спорить. Девицы бросились вон, а Мадам, дождавшись, пока они скроются внизу, с гортанным вскриком, в котором тесно сплелись всепоглощающая ненависть и какой-то первобытный, инстинктивный ужас, бросила в зеркало первой тяжелой вещью, которая подвернулась ей под руку. Это оказалась хрустальная ваза; комнату огласил звон, столик пошатнулся, но устоял, а зеркало рухнуло на пол беспорядочной сотней осколков. То, что осталось от вазы, присыпало их, как первый снег; Мадам невидяще смотрела на них и тяжело дышала, дожидаясь, пока схлынет овладевший ей приступ слепой и разрушительной ярости.
Наконец, когда способность ясно оценивать ситуацию вернулась к ней, она покинула апартаменты и вернулась в зал; мадам Т. продолжала сидеть там, как ни в чем не бывало болтая с Эжени о перспективах нового сезона, но, заметив хозяйку дома, тут же прервалась и принялась прощаться.
— Я загляну на днях, — пообещала она, не переставая улыбаться ни на секунду; мадам Э. с застывшей на лице стеклянной улыбкой позволила ей оставить на своей щеке прощальный поцелуй, — когда все немного придет в порядок, дорогая.
— Вы очень добры, — процедила мадам Э., провожая ее до дверей. Когда мадам Т., запахнув воротник покрепче, дабы спрятать в него усмешку, скрылась, хозяйка дома тщательно заперла за ней дверь и вернулась к девицам, которые при ее появлении разом притихли. Среди них, к слову, обнаружилась и Лили — вернувшаяся несколько минут назад, еще не оправившаяся от того, что случилось с ней этим утром, она ничего не понимала в происходящем, ибо ее взбудораженное сознание отказывалось воспринимать случившуюся беду. Когда вошла Мадам, Лили поспешно опустила взгляд, точно была в чем-то перед ней виновата, но та ее даже не заметила — подошла к Эжени и с видом королевы, посвящающей бравого юношу в рыцари, положила руку ей на плечо.
— Займи ее комнаты, — проговорила она с некоторым торжеством. — Ты давно заслуживаешь обстановки получше.
Нельзя было сказать, что Эжени испытала большое воодушевление от ее слов; даже наоборот, в сторону лестницы она посмотрела настороженно и даже боязливо.
— Я не…
— Перестань, — сказала Мадам тоном, не терпящим возражений, провела раскрытой ладонью по ее волосам и добавила чуть тише, приходя про себя к какому-то неожиданному, но вместе с тем очень важному выводу, — каждый в этом мире рано или поздно получит то, чего заслуживает.
В день, когда были объявлены результаты вступительных испытаний в Академию изящных искусств, Даниэль переступил порог увеселительного заведения мадам Э. и тут же чуть не оказался сшиблен с ног Эжени, которая, едва заметив его на пороге, бросилась ему на шею и звонко расценовала в обе щеки.
— Вот он, наш будущий Тициан! — провозгласила она, и на ее голос тут же прибежали исполненные того же радостного волнения Полина и Дезире. — А может быть, Рембрандт? Или, черт меня задери, Рафаэль?
Подруги ответили ей дружно и одобрительно; не выпуская Даниэля из объятий, Эжени жарко выдохнула ему в самое ухо:
— Мы выпросили у Мадам две бутылки шампанского по такому случаю. Выпьем за твой успех?
Последовавшее за этим мгновение было, должно быть, одним из самых тягостных в жизни молодого человека. Он поймал себя на том, что ему невыносимо смотреть на Эжени, видеть ее ликующий взгляд, лучезарную улыбку — и осознавать, что ему придется погасить этот свет своей собственной рукой, пусть даже ценой глубокого, болезненного ожога. Даниэль не сразу смог заговорить с Эжени: голос вернулся к нему лишь тогда, когда он сумел отстранить от себя ее вездесущие горячие руки.
— Лучше будет вам приберечь его для другого случая, — выговорил он, избегая смотреть ей в глаза; видеть, как задорное и торжествующее их выражение сменяется отчужденным разочарованием, у него вовсе не было сил. — Я… я пришел попрощаться.
Эжени отступила, прикрывая ладонью рот. Горестный вздох, вырвавшийся из ее груди, подхватили одновременно Полина и Дезире.
— Они не приняли тебя?
