— Могу и знаю, что права. Поэтому вы можете и дальше повышать нисколько не способных к руководству и компетентному выстраиванию работы коллектива идиотов, но я больше не собираюсь никому помогать. Если вы меня не уволите, я, как прежде, буду безупречно исполнять свои должностные обязанности, но если вы хотите, чтобы я делала за других их работу, оставаясь в тени, тогда я уволюсь сама. Удачного дня.
Она резко поднялась с кресла и вышла из кабинета, хлопнув дверью. К лицу прилила кровь, адреналин захватил всё её существо, и она вдруг поняла, что вновь чувствует себя… счастливой?
Да, она была совершенно счастлива, потому что впервые позволила решительно, отстоять свои права и смогла честно высказать Одли всё, что думает о сложившейся ситуации. И ей было по-настоящему плевать, уволят её или нет, ведь где-то в глубине души Гермиона осознавала: теперь она уже не сможет жить в несправедливости, теперь она будет требовать, что заслужила, и никому не позволит сесть себе на шею.
Да, Драко мог бы ею гордиться.
При мысли о нём она уже второй раз за день искренне улыбнулась.
Он действительно ею гордился бы, узнав, что она рискнула, а риск оправдался: уже во второй половине дня стало известно, что Гермиону повысили.
Домой она будто не шла, а летела, окрылённая тем, что её пугающе смелое поведение обернулось ошеломительной победой. Победой над собой, над страхом неудачи и над теми, кто пытался её унизить, умалить её заслуги. Сейчас казалось поразительным, что она решилась настолько честно всё высказать начальнику, ещё два месяца назад она бы ни за что так не поступила.
Гермиона вспомнила диалог с Драко в один из последних дней отдыха, когда они затронули вопрос карьеры. Видимо, тогда он вселил в неё уверенность, что нужно бороться, рисковать, даже если очень страшно. Видимо, рядом с ним она на самом деле стала другой и сейчас была ему благодарна от всего сердца.
Повернув ключ в замке, Гермиона вошла в свою квартиру, а когда включила свет — замерла. Она пару раз моргнула, не в силах поверить, что это правда, в то время как сердце колотилось всё быстрее. Везде, куда натыкался взгляд, были прекрасные белоснежные цветы. Лучшие на свете, значившие теперь для неё так много… Магнолии.
Гермиона, затаив дыхание, двинулась в гостиную, потом в спальню, проверила кухню и ванную, надеясь, ожидая, но… И хотя она не увидела его, но нашла записку.
«С днём рождения. Ты же мечтала о романтике?»
Гермиона рухнула на колени, а вместе с тем в ней рухнуло что-то, заставившее заплакать.
Впервые за долгие дни она плакала от счастья.
Драко лежал на кровати, безразлично пялясь в потолок, и размышлял. С похорон отца прошёл почти месяц, а он по-прежнему вёл абсолютно бесполезный, непродуктивный образ жизни. Нарцисса попросила его остаться, какое-то время пожить в её поместье, которое Люциус оставил той в наследство. Впрочем, он передал ей практически всё своё состояние, а Драко получил лишь несколько сотен галлеонов и лишнее напоминание, что Малфои всегда держат слово.
Но он не злился на отца. Потому что прекрасно знал, как выглядел в его глазах последние годы: опустившимся на дно, ни на что не способным слабаком, недостойным носить фамилию, которой Люциус так гордился. Драко не хотел его переубеждать. Просто не видел смысла, думая, что вряд ли когда-либо увидит этого человека ещё по крайней мере живым.
И он оказался прав. И — да, пожалуй, он по-настоящему переживал утрату. Только после смерти Люциуса Драко внезапно осознал, что, вопреки ненависти и отвращению, он по-своему любил его. Потому что даже ему, сыну, отрёкшемуся от родного отца, было больно, когда он узнал: того больше нет. Не то чтобы он сильно скорбел… Ему было жаль. Ведь где-то в глубине души он надеялся, пусть и самую малость, что,возможно, когда-нибудь они всё же смогли бы друг друга понять. Но теперь уже точно поздно на это уповать. Было бы поздно в любом случае, потому что с недавнего времени его жизнь слишком изменилась, и в ней не было места Люциусу, который, скорее всего, лишь сильнее возненавидел бы Драко. Не было места и ссорам, выяснению отношений, проклятиям и громким фразам, которые бы ещё дальше оттолкнули их друг от друга, а мать заставили страдать.
Зато было место для Грейнджер, для чувства, которое изменило всё, но в первую очередь его самого.
Драко потянулся к прикроватной тумбочке и взял стопку фотографий, которую ему выдали перед отбытием с курорта. За последний месяц он не раз разглядывал снимки, и только в эти моменты понимал, что всё ещё жив. Потому что, несмотря на боль, пустоту, странную апатию, заполнившую его тело и разум, он чувствовал, как теплело на душе, когда он опять смотрел на Грейнджер.
