До определённого момента это не создавало особых проблем: умеренная строгость при воспитании компенсировалась любовью и вниманием, при этом не избавляя от тотального контроля, а Люси, от природы ранимая и восприимчивая, старающаяся не огорчать родителей, всеми силами пыталась соответствовать их ожиданиям, часто действуя вопреки своим собственным желаниям. Однако подобные отношения не могли оставаться только внутри семьи — юная мисс Хартфилия невольно перенесла полученный в детстве опыт и на других людей. Но если в общение с одноклассниками он вносил пусть и неприятную, хоть и терпимую нотку беззастенчивого пользования её добротой, при этом всё же позволив Люси найти пару хороших друзей, то для налаживания близких контактов с лицами противоположного пола не годился совсем. Потому что заставлял встречаться с теми, кто не нравился и кому она по тем или иным причинам отказать в свидании не могла. Кана, ближайшая подруга и наперсница многих тайн, подобными проблемами себе голову не забивала, чем обычно вызывала у Люси лёгкий приступ зависти: ей хотелось бы так же спокойно отшивать ненужных кавалеров, не испытывая чувство неловкости за свой отказ. «Не парься, — небрежно махала рукой Альберона. — Ну, подумаешь, не пошла ты с ним в кино. От этого ещё никто не умирал. Расслабься — парни любят недотрог». К сожалению, слова эти так и оставались для Люси словами — ей было легче уступить, согласившись на предложение очередного кавалера, чем переносить разочарование в его взгляде при отказе.
Отношения с Реном строились по такому же принципу: получив негласное одобрение родителей, она не находила в себе сил расстаться с Акацки, даже зная о его недостатках. Впрочем, на фоне других парней Рен выглядел гораздо более презентабельно, а надежда, что со временем он остепенится и оставит свои небезопасные увлечения, сглаживала острые углы, давая силы до поры до времени терпеливо сносить любые его выходки. Только известие об измене вкупе с отвратительным поведением на той вечеринке заставило Люси наконец принять решение расстаться с ним. Возможно, утром следующего дня, подвергшись массированной атаке с двух сторон (Рен, желая вымолить прощение, непременно завалил бы её подарками и сообщениям, а родители, не зная всей правды, обязательно встали бы на его сторону), она и сдалась бы, но авария и последовавшее за ней заключение не дали этому случиться. Они даже не виделись больше ни разу: Акацки не присутствовал на суде, не навещал в тюрьме, а если и справлялся о ней, то ни родители, ни адвокат, ни следователь не упоминали об этом. Рен исчез из её жизни, оставив после себя лишь сожаление о потраченных на него нервах да не всегда радужные воспоминания.
Сейчас ситуация складывалась если не так же, как её многочисленные неудавшиеся свидания, то весьма похоже — перед ней снова стоял выбор: согласиться сделать что-то против своей воли или отказать, вызвав неудовольствие, а то и гнев партнёра. А ведь Дракону она была обязана гораздо большим, чем всем остальным молодым людям, оказывающим ей ранее любые знаки внимания. И это могло стать серьёзной проблемой, особенно учитывая проявленные мужчиной чувства и его почти полное игнорирование её желаний. Однако попробовать всё же стоило. Поэтому, когда Дракон приблизился, Люси отрицательно замотала головой (губы ещё тряслись от холода, позволяя выдавать лишь какие-то нечленораздельные звуки) и отступила назад. Как и ожидалось, это мало помогло: её просто подхватили на руки и понесли к трубам. Там, ссадив свою ношу на тёплое, хоть и довольно грязное железо, мужчина быстро и аккуратно растёр Люси спину и почти потерявшие чувствительность конечности; сев на трубы по-турецки, он перетащил её к себе на колени, крепко обнял, превратившись в живой кокон, и буркнул ей куда-то в макушку:
— Вот так мы и будем греться.
Люси стало стыдно: напридумывала тут себе Бог знает чего, а ведь Дракон действительно просто хотел помочь ей окончательно не превратиться в ледышку. Она молча уткнулась мужчине в грудь и попыталась расслабиться. Поначалу это казалось почти невозможным — её пробивала такая сильная дрожь, что Люси всерьёз опасалась за сохранность своих зубов. Но от Дракона, как от печки, несло настоящим жаром, щедро, сильно, заставляя вздрагивать уже от удовольствия, что дарило его тепло. Куда там Акацки с его вечно холодными, влажными ладонями, суетливо прячущимися, стоило ему сесть за руль, в лайковые перчатки — своего рода фетиш, необъяснимый и пугающий: после того, как однажды Рен, не предупредив, нацепил их в постели, ему пришлось почти месяц вымаливать прощение — настолько мерзкими ей показались ощущения от прикосновения к разгорячённому обнажённому телу обтянутых тщательно выделанной козьей шкурой человеческих пальцев. Руки Дракона, по-мужски грубоватые, казались гораздо приятнее. И непостижимо надёжнее — Люси не заметила, как уснула.
