А помните, как другая неверная жена, Анна Аркадьевна, едет на вокзал? “Разве все мы не брошены на свет затем только, чтобы ненавидеть друг друга и потому мучать себя и других?”
И как она видит компанию в коляске четверней, “которая, очевидно, ехала веселиться за город”, и мысленно обращается к ней: “И собака, которую вы везете с собой, не поможет вам. От себя не уйдете”.
Этой каренинской фразой, по-моему, Толстой ясно показывает читателю, что тот “пронзительный свет, который открывал ей теперь смысл жизни и людских отношений”, на самом деле был гибельным мороком и лживым наваждением. Потому что как раз собака-то очень даже может помочь, если и не уйти от себя, то уж прийти в себя поможет точно, а это, конечно, гораздо важнее. Сужу по личному опыту — именно собака и помогает в таких случаях лучше всего.
Вот представьте, что вместо загадочного и зловещего “красного мешочка” на руках у толстовской героини в те страшные мгновения был бы какой-нибудь прелестный шпиц “не более наперстка” или там йоркширская собачка с бантиками, как у Груни. Вот куда б она ее дела? Ну не бросила бы она ее на незнакомой станции, да еще рядом с трупом хозяйки! Ведь она, в сущности, была славной и доброй женщиной. Так что пришлось бы ей, помечтав о желанной гибели и попредставляв, как она легко могла бы избавиться от всего, что так больно ее мучило, проводить тоскующим взглядом удаляющийся навсегда товарный поезд и все-таки вернуться со своей собачкой домой, а там, глядишь, кризис бы миновал, и что-нибудь бы они с Вронским придумали, чтобы никому не умирать.
Так что страдающий от несчастной любви лирический герой Бунина, вздохнувший в конце стихотворения: “Хорошо бы собаку купить”, обозначил этим, по-моему, не безнадежное отчаяние, а единственную в этом случае разумную и конструктивную программу выхода из кризиса.
Александр же Блок, опьяненный музыкой революции до совершенного беспамятства и безумия, доказал правоту народной присказки “мастерство не пропьешь” в частности тем, что старый и обреченный на ликвидацию мир олицетворяет у него не только озябший буржуй, но и бездомная дворняга, правда, он потом называет ее волком, очевидно, для того, чтобы читатель, не дай бог, не почувствовал жалость к этому псу и омерзение к двенадцати ублюдкам, собирающимся пощекотать его штыком.
И буйнопомешанным птицам молодого Горького противостоять, на мой взгляд и вкус, должны не жирные пи€нгвины и змеи, а веселые и здравомыслящие собаки — какие-нибудь эрдельтерьеры, например.
И кто его знает, может быть, второй по степени популярности гамлетовский вопрос вовсе не является риторическим, а подразумевает ответ, как-то связанный с тем, что Гекуба в конце концов была превращена богами в собаку. Хотя тут я, наверное, хватаю лишку и уподобляюсь тем современным исследователям, которых А. Долинин окрестил “интертекстуальными криптоманами”.
А если уж говорить с последней прямотой и не боясь (чего уж теперь бояться) вызвать глумливые насмешки, то надо признаться, что я вообще давно уже подозреваю, что собака — единственное из живых существ, которое после грехопадения и изгнания наших пращуров из рая, когда все мирозданье изменилось таким катастрофическим образом, было оставлено Вседержителем практически без изменений, дабы человек, глядя на нее, припоминал тот блаженный, разрушенный по его неразумию и гордыни мир, где все звери и птицы небесные (кроме одного гада) были такими же, как моя Джейн, и где он сам был достоин такой любви и верности.
Понятное дело, что за все эти ужасные века псы, несомненно, тоже поиспортились, понабрались у хозяев злобы и дурости, так что некоторые напоминают уже совсем не об Эдеме, а, наоборот, о различных кругах Дантова ада. Но мы-то ведь создаем образ положительной героини, а положительные собачки (их все-таки пока большинство) — создания практически безгрешные.
Какой-нибудь начетчик не преминет возразить: “А как же в таком случае понимать следующее место Канона Ангелу-хранителю: “О злое мое произволение, егоже и скоти безсловеснии не творят! Да како возможеши воззрети на мя или приступити ко мне, аки ко псу смердящему?”.
Да так вот и возможет, вон как Леша Докучаев воззрел и подобрал на помойке щенка, вряд ли тоже благоуханного, но ничего, отмыл, откормил — отличная собака выросла, правда, он жалуется, что очень избалованная и непослушная.
Другое дело, что наше злое произволение и наш смрад никаким псам бессловесным не снились, так тут уж иная тема.
А закончим мы эту главку смиренномудрым изречением отца-пустынника аввы Ксафия: “Собака ценна более меня, ибо она имеет привязанность к своему хозяину и не будет судима”.
Так что старинная дразнилка “Писа€л писачка, а имя ему собачка” мне лично нисколько не кажется обидной, и если кто-нибудь таким образом прорецензирует мое сочинение, я почту это за незаслуженную честь.
