– Нет! – отвечала Анюта. Слово это, выговоренное тихо, но твердым голосом, стоило ей большого напряжения сил, и она потом молча протянула руку, чтоб принять от него завещание.
– Позвольте-с, я сам прочитаю.
Дюндик начал читать. Пока продолжались точные слова завещания, он читал громко и внятно, но когда дошел он до следующей статьи, голос его задрожал и сделался неясным:
«Если дочь моя вздумает вступить в замужество, то приказываю ей ни под каким видом не принимать на себя никаких обязанностей без согласия почтенного своего опекуна, а моего благодетеля, господина надворного советника и кавалера Клима Сидоровича Дюндика. Буде же она, дочь моя, отважится вступить в брак против его воли, то в таком случае лишаю ее родительского благословения и предаю ее проклятию».
– Проклятию! – вскричала диким голосом Анюта, вскочив со стула. – Покажите, ради бога, покажите!
Клим Сидорович подал ей бумагу и дрожащим пальцем указал на слово «проклятие».
– Проклятию! – вскричала еще раз Анюта и без чувств упала к его ногам.
Когда пришла она в память, в комнате уже не было никого, и она лежала на своей постели. Долго старалась она уверить себя, что все, с нею происходившее, было не что иное, как тяжелый сон; но, бросив нечаянно взор на стоящий перед нею столик, она с ужасом увидела на нем роковое завещание. Дрожащими руками она его развернула и, прочитав страшные слова, в нем заключающиеся, залилась горькими слезами.
Оставим на время Анюту и перенесемся в нижний этаж дома, в покои Марфы Петровны. Она сидела на софе с торжественным видом. Перед нею с расстроенным лицом сидел Прыжков, а немного поодаль стоял Клим Сидорович, которого глупая рожа изъявляла, по возможности, недоумение и неудовольствие.
– Экая диковинка, – сказала Марфа Петровна, обращаясь к Прыжкову, – не видал ты никогда девушки в обмороке! Экая невидальщина!
– Да посудите, тетушка, что теперь уже часа два, как она лежит без чувств, как мертвая…
– Ну, что за беда! Не бойся, будет жива. Я и сама, когда была в девках, часто падала в обморок. Бывало, что-нибудь не по нутру, да нельзя на своем поставить, тотчас глаза зажмурю. Не правда ли, Клим Сидорович?
– Точно так, Марфа Петровна.
– Боюсь только, чтоб она не занемогла, – сказал Прыжков. – Признаться, я крепко испугался, увидев ее без движения и бледную как полотно.
– Да и я не на шутку трухнул, – подхватил Дюндик, – когда она шлепнулась об пол.
– Молчи! Тебя не спрашивают, – прервала его Марфа Петровна. – А ты, видно, в самом деле влюблен по уши, – продолжала она, обратясь к Прыжкову. – Вот уж этого я от тебя никак не ожидала!
– Как бы то ни было, тетушка, вы знаете наше условие. Я готов вам служить, но с тем, чтоб и вы мне помогали. А между тем, так как она должна быть моею женою, вы поступайте с нею как с будущею племянницею и без нужды не огорчайте… Мне ее жаль!
– Вот тебе на, мой батюшка! Я разве медведица какая? Что мне за нужда ее огорчать? По мне хоть бы ее на свете не было! Мне лишь бы проучить Блистовского, да и ее тоже, чтоб они впредь не умничали; а потом, пожалуй себе, возьми ее, я и знать о том не хочу! Ты оставил у нее завещание?
– Я положил его на стол, матушка.
– Пускай на досуге читает. Счастье, что она не знает руки покойника, а то бы с нею наплясались, – девка упрямая! Ну, теперь дело, почитай, сделано, остается тебе склонить ее на свою сторону, да я думаю, это немудрено: когда увидит, что нельзя быть за Блистовским, так она рада будет и за тебя выйти!
– В этом я не сомневаюсь, тетушка, – отвечал Прыжков с самонадеянностью. – Та беда только, что время коротко. Пока мы ее будем уговаривать, пока она согласится, Анна Андреевна может явиться к нам как снег на голову или, чего доброго, и сам Блистовский. Тогда пропали все труды наши, а с ними – мы и не развяжемся.
– Да, – сказал Дюндик, почесывая голову, – тогда плохо нам будет. Вам-то ничего, а каково мне с ними рассчитываться!
– Вот уж вы оба и струсили, – вскричала Марфа Петровна. – О чем тут хлопотать? Опекун запретил ей думать о Блистовском – он же прикажет идти за другого: она теперь должна послушаться.
– Всё опекун да опекун! – сказал вполголоса Клим Сидорович со вздохом.
По мнению Марфы Петровны, надлежало объявить Анюте о нареченном супруге тотчас, когда она опомнится от обморока.
– Надобно ковать железо, пока горячо, чтоб она не имела времени одуматься; чего с нею церемониться!
Прыжков, однако, был другого мнения. Сколь ни желал он обладать Анютою, но боялся ожесточить ее излишнею строгостию и тем испортить все дело.
– Я уверен, – сказал он, – что она, уважая память отца, не захочет выйти из повиновения опекуну. Но дайте ей успокоиться от первого удара. Погодите дня два или три; в это время не приедут сюда ни Анна Андреевна, ни Блистовский; вероятно, и Клара Кашпаровна до сих пор еще не дотащилась до Барвенова. А потом пускай Клим Сидорович объявит ей свою волю.
С этим был согласен и Дюндик. Не имея решительного голоса в совете, он и тому обрадовался, что новый разговор его с Анютою, к которому приступил бы он очень неохотно, отложили на несколько дней.
