– Позвольте узнать, – подхватил Блистовский, – что такое значит Фуа?
– Фуа! – отвечала Софья Климовна, взглянув на него с удивлением, – Фуа – это имя сестрицы!
– Да сестрицу вашу ведь зовут Верою?
– Конечно так, – сказала, улыбнувшись, Софья, – имя ее по-русски Вера, но по-французски зовут ее Фуа!
– У нас в Петербурге Вера, женское имя, и по-французски называется Вера.
– Напрасно! – вскричала Софья с торжествующим видом, – я могла бы вам показать в лексиконе мусье Татищева, что Вера по-французски Фуа!
– Позвольте же вам сделать еще один вопрос: перед обедом я слышал одно выражение, хотя для меня непонятное, но которое осталось у меня твердо в памяти; что значит кессе-кессе-кессе-ля?
– Вы не знаете, что значит: кессе-кессе-кессе-ля? Быть не может! Вы шутите, Владимир Александрович?
– Клянусь честию, что не понимаю!
– Ну! Кессе-кессе-кессе-ля значит на французском языке:
– A!.. Qu'est-ce que c'est, que cela!.. Теперь я понимаю!
Владимир прекратил тут расспросы свои относительно неизвестного языка и, вслушиваясь внимательнее в разговоры барышень, действительно заметил, что они говорят по-французски, но притом так странно выговаривают и такие необыкновенные употребляют слова и выражения, что без большой привычки понять их никак невозможно. Это не подало ему выгодного мнения об учителе, получающем четыреста рублей ежегодного жалованья, кроме харчей и подарков, но он воздержался от всяких на этот счет замечаний, и потому семейство Клима Сидоровича осталось в твердой уверенности, что Блистовский не знает французского языка. Незнание это было между ними предметом разговоров, когда он их оставил, и Клим Сидорович долго рассуждал с дочерьми о выгодах данного им воспитания и о предусмотрительности своей, заставившей его нанять такого хорошего для них учителя.
– Вы видите, любезные дети, – говорил он, – что и в самом Петербурге не всем удается получить такое воспитание, каким вы пользовались. Да и не у всех, правда, бывают такие рачительные родители, как у вас! Вот, например, Блистовский! Ну чем он не молодец? Богат, умен, собою виден и гвардии капитан, а по-французски-то ни слова! А это не безделица! Вот когда вы, даст бог, поедете в Петербург, так с вашим воспитанием вас, верно, тотчас возьмут ко двору.
– Дай бог, батюшка! – отвечали барышни. – Жаль, однако, что Блистовский не знает по-французски! Он так мил, так любезен!
– Однако вы при нем-то не очень болтайте по-французски, – сказал Дюндик, – ведь ему невесело вас слушать, когда сам он ничего не понимает! А поберечь-то его надобно: недаром он сегодня так посматривал на Веру! Ну! Если он, даст бог, только заикнется про нее, так я обеими руками ее отдам!
– Да и я уж ей говорила, – вскричала Марфа Петровна, – что стыдно было бы упустить этакого жениха! Что за беда, что он не говорит по-французски? Ведь и мы с тобою ничего не понимаем, а от того, слава богу, не хуже других! Смотри же, Вера, держи ухо востро! А ты, Софья, при случае выхваляй сестрицу. Ведь она старшая, ей прежде должно выйти замуж! Не бойся, и до тебя очередь дойдет! Блистовский будет сегодня ввечеру в собрании: будь же с ним поласковее, Вера!.. Да зашнуруйся покрепче! Слышишь ли!
– Слушаю, матушка!
Вера Климовна посмотрела с довольным видом в зеркало; а Софья потупила глаза и вздохнула. На этот раз она внутренно жалела, что была моложе сестры своей!
