Джейн вычерпала воду из бачка унитаза и справляла нужду в суповую кастрюлю, которую поставила в ванной комнате. На пятый день дожгла последнюю свечу. А на седьмой написала:
Я начинаю привыкать к звуку своего плача в темноте.
Письмо Гранту ее отвлекало. Позволяло занять руки.
Поначалу оно было полно разъяренных слов:
Да как ты только посмел бросить меня и лакомиться филе миньон в своем хрустальном пентхаусе, ты, ублюдок? Ты любил меня лишь ради бунта, эдакой экзотики. Я была той, с кем, по твоему мнению, было бы забавно поиграть. А теперь, когда мир утонул в дерьме, ты бросил меня там, где нашел.
Джейн выплескивала всю ярость. Уходила в нее все глубже, во мрак, полный злобы. И когда она иссякла, Джейн написала, что ее разрывает изнутри:
Ненависть к тебе оставила во мне пустоту.
Затем она обратилась к унынию, чтобы напомнить себе, каково это – чувствовать:
Не надо было бросать дом и переезжать в город, который гордится своим безразличием к нуждающимся. Не стоило и думать, что я могу претендовать на что-то большее, чем положено мне по рождению, что жизнь здесь даст мне лучшую судьбу. Следовало остаться на выжженной равнине, наблюдать за клубами дыма каждое лето. Устроиться на работу к отцу, заменить его, когда из-за артрита ему стало тяжело поднимать коробки. Я должна была остаться дочерью своего отца и никогда не поддаваться этому пароксизму желания большего.
На третий день бремя прошлого стало невыносимым. Джейн написала, что все больше беспокоится за Гранта:
Что, если ты не смог подняться в воздух с отцом? Или внезапный порыв ветра столкнул тебя с крыши? Что, если ты вернулся за мной, как обещал, но вертолет/лодка/шлюпка перевернулись во время урагана? Что, если Плавучий город погрузился на самое дно моря?
Джейн перечисляла мрачные безысходные кончины Гранта и в итоге решила, что он жив:
Ты слишком привилегирован, чтобы умереть не на своих условиях.
Наконец Джейн стала писать о самом шторме. Каково это – много дней оставаться одной, когда в похожей на гробницу студии витали только ее мысли. Джейн снова стала сочинять стихи. Грант знал, что она забросила это занятие, когда решила, что поэзия – удел самовлюбленных. В самом конце письма Джейн призналась, что стала писать короткие стихи прямо на стенах:
В темном пятне утрая спросила себя:«Может ли страданьебыть утешеньем?»По коридору однасреди фото и дняя гнала мысли о яде,теперь я к ним с приглашеньем…Джейн говорила, что стихи дерьмовые, но она нашла спасение в ощущении, что снова пишет, неприкаянная, свободная, водит рукой по ужасно горячей стене коридора:
Может быть, это светлое пятно, что я спасу от шторма. Ту часть меня, которая не утонула. Возвращение в мир слов, примирение с собственным сознанием.
Последняя строка письма, к которой Грант возвращался снова и снова, звучала просто:
По правде говоря, я все еще тебя люблю.
Отец Гранта не преувеличил. Туннель между материком и Плавучим городом закрыли на целую неделю. Когда он открылся, Грант сел на первый же поезд до района морского порта, а оставшиеся два часа пути до Олстона прошел пешком.
